Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего - Азра Раза

неплохо: прогрессирующая анемия подкрадывалась так медленно, что пока никаких тяжелых симптомов Китти не ощущала. “Ревлимид” перестал действовать, и нам нужно было составить новый план лечения усугублявшейся анемии. Весь следующий месяц мы повторяли анализы крови еженедельно, и показатели ухудшались. Китти вновь понадобились переливания крови. Я решила повторить биопсию костного мозга и составить новую картину заболевания. Результаты биопсии показали, что ее болезнь эволюционировала в тяжелый МДС с 13 % бластов, то есть незрелых клеток, в костном мозге. Популяция до 5 % считается при МДС нормальной, а если бластов 20 %, это говорит о смене диагноза с МДС на острый миелоидный лейкоз – ОМЛ. У Китти с 2009 года было меньше пяти процентов. На этот раз цитогенетика была нормальной, однако генетический профиль аномальных клеток показал ту самую мутацию гена p53, которой мы так боялись, – мутацию, говорящую о плохом прогнозе и низкой ожидаемой продолжительности жизни.

Теперь вариантов лечения было два: либо экспериментальные испытания, либо “Вайдаза”, которую Китти еще не получала. Поскольку “Вайдаза” – гипометилирующий препарат, похожий на “Дакоген”, который Китти не помог, нельзя было исключать, что и на “Вайдазу” она не отреагирует. Однако я надеялась, что, поскольку ее не лечили гипометилирующими препаратами уже четыре года, с 2009-го, эволюция при отборе под воздействием “Ревлимида” могла сделать доминирующий клон восприимчивым к “Вайдазе”. Мы долго обсуждали все за и против этого подхода и наконец решили провести Китти укороченный курс – пять дней в месяц вместо обычных семи. Она очень нервничала:

Среда, 10.7.2013 15:25

Дорогая доктор Раза!

Я готовлюсь начать лечение “Вайдазой” в понедельник.

Поскольку я увижу вас утром перед началом лечения, вот несколько вопросов, которые пришли мне в голову, часть из них – пустые мечты или стремление оттянуть лечение.

Если мы подождем еще несколько недель, это нам что-то даст? Или мы, наоборот, что-то потеряем?

Есть ли какая-то связь между “Вайдазой” (и “Дакогеном”?) и замедлением роста бластов в моем костном мозге или уменьшением их количества? Я уверена, что знаю ответ, но мне нужно еще раз уяснить, что цель лечения, к которой вы стремитесь, – это именно уменьшение количества бластов.

И действительно ли “Вайдаза” – моя главная надежда (насколько я понимаю, 50 процентов) на то, чтобы предупредить зависимость от переливаний крови и все, что с этим связано?

И (я понимаю, что это магическое мышление) покажет ли следующая биопсия костного мозга, что количество бластов у меня чудесным образом снизилось?

Я возьму это письмо с собой в понедельник.

Спасибо.

Китти С.

Китти начала лечиться, невзирая на опасения. Теперь я снова встречалась с ней еженедельно. Наши беседы возобновились. В целом Китти хорошо переносила “Вайдазу”, но у нее случались моменты ужасной тошноты, слабости и апатии. Через неделю после пятидневного курса она снова чувствовала себя человеком, а к третьей неделе снова становилась самой собой. Но частота переливаний крови не уменьшалась. Через три месяца лечения “Вайдазой” я снова посмотрела костный мозг Китти. Количество бластов повысилось до 25 %; теперь у Китти был ОМЛ. Этого перехода мы пытались избежать любой ценой, поскольку ОМЛ – это всегда смертельно.

В одно унылое утро я усадила ее у себя в кабинете, чтобы рассмотреть все варианты. Это был выбор между молотом и наковальней. Пожилые пациенты вроде Китти – плохие кандидаты и на пересадку костного мозга, и на химиотерапию “7 + 3”. Альтернативой могло стать только экспериментальное лечение, если оно найдется.

– Нет, – сказала Китти. – Химию я точно не хочу.

Экспериментальное лечение с вероятными побочными эффектами и необходимостью в огромном количестве проб костного мозга (“Фу! Ненавижу!” – сказала Китти) лишь с некоторой вероятностью принесло бы пользу, да и то сомнительную.

– Продлить мне жизнь на несколько недель? Давайте я лучше перейду на переливания крови, а там пусть природа берет свое.

Спорить с ней я не могла. Прежде чем покинуть клинику в то октябрьское утро, она надолго заключила меня в объятия, поблагодарила и вышла с гордо поднятой головой.

Мы встретились в клинике через неделю. Пришли результаты цитогенетического анализа ее последней биопсии костного мозга. К моему удивлению, у двух из двадцати клеток обнаружилась аномалия del5q. Маленький “хороший” субклон снова заявил о себе. Учитывая, что Китти уже несколько лет лечилась “Ревлимидом”, эти клетки, скорее всего, и дальше будут невосприимчивы к терапии – можно сказать, по определению. Но Китти не принимала “Ревлимид” уже почти полгода. Я посоветовала попробовать одновременно и “Ревлимид”, и “Вайдазу”. В наших отношениях я была специалистом по “технической стороне” лечения, но информированное согласие должна была дать сама Китти. Она решила, что не хочет опускать руки.

– Доктор Раза, я вам доверяю. Если вы считаете, что мне стоит попробовать, пишите назначения.

Битва против рака

В конце шестидесятых годов химиотерапия начала давать ремиссии и даже полное исцеление при некоторых видах рака у детей. Однако картина у взрослых выглядела мрачно. Президент Никсон был готов урезать бюджет на онкологические исследования, если бы не одна женщина – Мэри Ласкер.

Коротко говоря, по воле случая миссис Ласкер, состоятельная деловая женщина, разбогатела еще больше, когда вышла замуж, заинтересовалась американским здравоохранением и сначала вдохновилась, а затем и до одержимости увлеклась проблемой рака. Она советовалась с ведущими онкологами и учеными по поводу оптимальных методов лечения. Все они были единодушны: чтобы добиться значимого прогресса в лечении рака, нужно развивать и совершенствовать фундаментальную науку. Миссис Ласкер решила создать так называемую “медицину для людей” и в своих выступлениях по телевизору подчеркивала, какой это позор, что “на исследования рака в Америке тратят меньше, чем на жевательную резинку”. Мэри попросила свою подругу Энн Ландерс написать статью, в которой она призывала общественность оказать давление на президента Никсона и заставить его не урезать, а повышать финансирование исследований рака. На это откликнулись четверть миллиона преданных читателей – они отправили обращения в Белый дом с требованием, чтобы президент обратил внимание на эту насущную потребность. Дальнейшее кратко описывают ставшие знаменитыми слова президента Ричарда Никсона в его послании к конгрессу “О положении в стране” за 1971 год.

Кроме того, я прошу одобрить выделение дополнительных 100 миллионов долларов на запуск широкомасштабной кампании по поиску лекарства от рака, а в дальнейшем попрошу и дополнительное финансирование, если его можно будет эффективно освоить. Для Америки настала пора направить усилия на борьбу с этим ужасным заболеванием так же целеустремленно, как когда-то на расщепление атома и на полет человека на Луну. Надо поставить эту задачу в масштабах всей страны. Америка уже давно стала самой богатой страной в мире. Теперь пришло время стать самой здоровой страной в мире.

В СМИ это сразу же прозвали “никсоновской войной против рака”. Когда в исследовательские программы стали щедро вливать деньги и ресурсы, в обществе возникло ощущение, что лечение будет вот-вот найдено – многие серьезные ученые утверждали, что оно появится уже к 1976 году. США отпраздновали двухсотлетие своего существования, а лечения так и не нашлось. Прошло еще десять лет, а свет в конце