Голоса - Борис Сергеевич Гречин

И так далее. Прямо на Настиных глазах рождался публичный политик: наблюдение за этими родами завораживало. Для Альберты это, возможно, был первый политический опыт в её жизни, оттого она и сама не знала, о чём будет говорить спустя секунду, — но не говорить, заряженная внутренним электричеством до искрения, не могла. Правда, резкость слов и прямота агитации заставляли думать скорее о Ленине, чем о Керенском, но эти двое, в конце концов, учились в одной симбирской гимназии…

Аудитория зашумела. Ада попросила Анастасию Николаевну выйти, подавая это как заботу о молодом педагоге, и обещала всё уладить совсем скоро, «вы и моргнуть не успеете». Оставшись со своими сокурсниками внутри, она, видимо, сменила лозунги на прагматику и принялась их, сокурсников, обрабатывать, внушая, что однодневная забастовка никакого вреда не принесёт и серьёзно на их судьбе никак не отразится. Не отчислят же из вуза двадцать с лишним человек, да ещё за пару месяцев до выпуска! Что ж, здесь имелся свой резон… Через пять минут в коридор выглянул было староста сто сорок второй группы с вопросом: не будет ли Анастасия Николаевна против, если студенты немного того… заявят свою гражданскую позицию? Занятие-то всё равно пошло насмарку! (Да кто бы спорил!) Настя и сказать ничего не успела, как парнишку утащили назад. А ещё через пять минут двери распахнулись, и юный педагог стала свидетелем walkout» a — забастовки посредством оставления места работы или учёбы. Идущая во главе колонны Ада торжественно вручила ей тот самый мятый листок, который в итоге остался у Сергея Карловича. Мы разминулись с «Керенским» на несколько секунд.

«Позволь-позволь! — озадачился я. — Лестно, конечно, слышать про себя как про «последний глоток свежего воздуха», но когда хоть я обещал, что по итогам нашего эксперимента всем студентам подряд разрешат готовить и защищать диплом в форме творческой работы? Я ведь договорился только про одну группу, да, если честно, и не знаю, удержится ли сейчас эта договорённость…»

«Так и ваша любимица про всех не сказала! — пояснила Настя. — Просто забыла одно словечко — некоторым, — а там думай что хочешь. Это и есть политика, Андрей Михалыч. Вы преподаватель истории, а таких вещей не понимаете!»

«Какая она мне любимица?» — опешил я.

«Самая настоящая: будто мы не помним, как вчера вы целый час о чём-то шептались на улице! — Настя, видя моё недоумённое, даже хмурое лицо, рассмеялась и снова чуть не захлопала в ладоши. Добавила: — Да что вы, ну? Шучу я, потому что у меня хорошее настроение!»

«И это вопреки тому, что студенты тебе лекцию сорвали? Ну да, «весне и горя мало»», — улыбнулся я.

«Вопреки! — подтвердила девушка. — И вопреки ещё кое-чему… Примете у меня сегодня исповедь?»

«Исповедь? — потерялся я. — Я воспрещён в служении иерея, поэтому не имею права…»

«О, как мне в вас это нравится: я вас спрашиваю на пять копеек, а вы отвечаете на сорок рублей! В кавычках «исповедь», а не церковную! Каяться я не собираюсь, не думайте, потому что не в чем! Кажется…»

[6]

— Как ни приятно было вместо того, чтобы стоять у доски, сидеть в кафе и уплетать мороженое с симпатичной молодой женщиной, стоило подумать, что же делать дальше, — говорил мой собеседник. — Я поспешил сообщить Насте о том, что лаборатория сохранилась, и она чуть не взвизгнула от радости. Заметила с чисто женской логикой:

«Смотрите, а забастовка-то сработала!»

«Не думаю так…»

«А я вот думаю! Что делать, спрашиваете? Я знаю, что делать! Скорей идти на кафедру и на глазах у всех составлять смету расходов!»

«Какую ещё смету?» — изумился я. Девушка пояснила, что ей вчера звонили из оргкомитета президентского конкурса и спрашивали: когда мы наконец уже отправим расчёт расходов нашего проекта? Как только мы это сделаем, нам сразу же пришлют половину суммы, а после предоставления в конце работы над текстом подтверждающих документов: товарных чеков, билетов и подобного — перечислят вторую половину.

«Хорошо! — согласился я. — Но зачем нужно идти на кафедру? Почему хоть не здесь всё посчитать?»

«А затем, непонятливый вы человек, что надо Заф Кафу показать наши зубы! — принялась девушка называть причины. — Пусть видит, что мы его не боимся! Это во-первых. Во-вторых, я должна ему продемонстрировать, на чьей я стороне. Как мне ещё это сделать? Написать письмо? Мол, «Владимир Викторович, извините, вашей шпионкой быть не готова?» В-третьих, нос ему не мешало бы натянуть».

«Нос?» — переспросил я озадаченно.

«Ну да, да, нос! Пусть побесится немножко. Глядишь, со злости ошибку какую сделает, а нам только на руку».

«Побесится?»

«Ага, — весело подтвердила моя аспирантка. — Вы хоть знаете, что он мне предлагал вступить с ним в интимные отношения?»

«Что?! — я едва не расплескал свой почти остывший кофе. — Когда?!»

«На первом курсе аспирантуры! Я была ещё моложе, ещё глупей и ещё энергичней. Искренне не понимала: зачем очным аспирантам нужно целых три года, когда экзамены можно сдать за два, а кандидатскую вообще написать за шесть месяцев? — было бы желание да хоть немного серого вещества в голове! Ваши же слова, кстати! Подошла к нему с этим вопросом: нельзя ли как-нибудь в экстренном порядке? А он в ответ: можно, но и тебе, и, главное, мне для этого придётся лезть из кожи вон, и для чего? Какой мне интерес? Разве если тебе стать моей любовницей… Поблагодарила и отказалась, а он не настаивал. Так и не поняла, в шутку он сказал про любовницу…»

«… Или всерьёз, — закончил я предложение за неё. — Значит, про Марту, выходит, вполне может быть правдой. Бедная девчушка…»

«Что такое?» — обеспокоилась Настя, и я вкратце рассказал то, что в четверг узнал от Ады, сославшись на источник, который хочет остаться в тайне.

«Вот видите! — подытожила девушка. — Как такому не натянуть нос! Сам Бог велел!»

«Так он ведь на меня обозлится ещё больше!» — заметил я бесхитростно.

«А вы уже испугались? — насмешливо уточнила она. — Вчера-то мне показалось, что вы не из пугливых!»

[7]

— Перед самой дверью кафедры, — вспоминал историк, — Настя вдруг повернулась ко мне и предупредила, что собирается расстегнуть верхнюю пуговицу блузки. Для чего? — не понял я. Не спрашивайте! — было мне отвечено. — Так надо!

На нашей кафедре имелась условная обеденная зона: угловой диван с низким журнальным столиком перед ним. Остальное пространство за вычетом книжных и одёжного шкафов занимали, насколько помню, четыре отдельные парты,