Лаций. Мир ноэмов - Ромен Люказо

Гекатомба была не чем иным, как умышленным убийствомв невиданных масштабах.

Не для этого ли Ойке наделила ее плотью – чтобы Плавтина сделала это печальное заключение? Не потому ли велела обращать внимание на сны – как будто бы Плавтина могла этого не делать. Она была не готова в полной мере принять последствия этого вывода. Ей уже было ясно, какими они будут. Убийство подразумевает, что кто-то за него в ответе.Нет – что кто-то виновен. А что дальше? Месть, – шепнула та Плавтина, которую она не знала. Наказание. Правосудие.

Для автомата эти понятия граничили с непристойностью. Они были порождением другой эпохи – примитивной, скверной, эпохи талиона и мстительных богов. Она не могла даже думать о них прямо, и они крутились у нее в голове так, что начинал мутиться разум. Она задрожала и решилась открыть глаза, уже ожидая, что внешний мир нанесет ей новый удар.

Мягкий естественный свет узкими лучами проникал через отверстия в стенах, сделанных из обычных неровных стеблей, сплетенных между собой и корнями уходящих в землю. Плавтину это удивило. Она была родом с красной планеты, где всякая устойчивая конструкция представляла из себя технический шедевр герметичности. Плавтина поднялась без труда. Чистый пол был накрыт тростниковой циновкой. В ногах кровати расположился низкорослый автомат кубической формы – медицинская программа, с которой Плавтина обменялась несколькими лихорадочными фразами, прежде чем погрузиться в сон.

– Добрый день, – пробормотала Плавтина куда менее уверенным голосом, чем ей бы хотелось.

– Доброго утречка! Вижу, мы уже на ногах и хорошо себя чувствуем!

Тон у машины не изменился, был таким же щебечущим и поучающим одновременно, словно она была задумана, чтобы всех раздражать.

– Следовательно, мы завершили процесс выздоровления…

Плавтина невольно потянулась разумом к своей собеседнице, попробовала очертить ее контуры. Медицинский куб был всего лишь видимой частью чего-то гораздо большего – слишком сложного для того, чему полагалось быть простой лечебной машиной. Но это также означало, что Плавтина имела дело с автоматом, способным ответить на ее вопросы.

– Сколько я уже здесь?

– Четыре стандартных дня. Три дня – с момента нашего разговора. Мы поставили вас на ноги в рекордное время.

В голосе ее звучало явное удовлетворение.

– Я благодарю вас.

– Мне это только в радость. Это было… увлекательно. Прежде у меня не было возможности задействовать мои… способности.

– У вас исключительный талант, – сказала Плавтина с искренней улыбкой, вставая и потягиваясь. – Позвольте мне попросить у вас некоторых уточнений.

– Ну разумеется!

– Где мы?

– На борту «Транзитории», межзвездного корабля, который прежде был властителем Отоном… Но я полагала, что уже говорила вам об этом. Может быть, у вас проблемы с памятью? Это было бы…

– Нет, – торопливо сказала Плавтина, – теперь я вспомнила.

Последнее, чего ей хотелось – чтобы эта машина стала копаться в ее мозгах. Что же до Отона… Знакомое имя. Союзник, о котором говорила Ойке. Она внутренне вздохнула и обругала себя за то, что едва не ослабила бдительность. Необходимо было узнать больше. К счастью, лечебная программа явно не собиралась замолкать.

– Место, где мы находимся, расположено в центральном отсеке Корабля. Много веков назад властитель Отон сделал его обителью для себя и для тех, кого он защищает. Вы увидите спокойное, неглубокое море, окружающее остров, на котором мы, строго говоря, и находимся. И кстати, я советую вам воспользоваться этим для восстановления сил. Морские купания, укрепляющий моцион…

Плавтина с иронией взглянула на программу. Морские купания для автомата? В конце концов почему бы и нет.

– … и не забывайте пить побольше жидкости, если будете долго оставаться на солнце.

Эта медсестринская болтовня утомила Плавтину, и она только согласно мычала, оглядываясь по сторонам. В ногах кровати лежало ее платье – постиранное и сложенное. Она его натянула. В комнате стояло приятное тепло – такое же приятное, как царящий тут полумрак. Мебель тут была простая. Тонкий матрас, положенный прямо на землю, низкий шкафчик, деревянный стол. В мире, откуда она была родом, этот материал считался символом непревзойденной роскоши. Она провела рукой по столешнице, ощущая тут и там незначительную шероховатость. На столе – две белых керамических миски, в одной – какой-то теплый бульон, в другой – оливки. Сервировку завершали графин с водой и стакан. Тут голод напомнил о себе, и Плавтина отогнала праздные вопросы о том, из чего сделано блюдо. Они не будут травить ее, когда только что вылечили. Она пила, жевала, глотала. Все это было для нее вновь и одновременно казалось естественным. Абсурдно естественным. Как и ощущение сытости. Она отыскала у входа свои сандалии, надела их и открыла дверь.

Маленькая бамбуковая хижина стояла всего в нескольких метрах от длинного пляжа, усаженного фиговыми деревьями и кипарисами, которые украшали его и освежали резкую йодистую атмосферу. Невдалеке изумрудно-синим разливалось море, которое после запрета приближаться к изначальной планете должно было стать навеки недостижимым. Небывалое место с потрясающим небом, чистым, если не считать несколько редких пушистых облаков – locus aemonus,затерянных посреди космоса, затиснутых в отсек одного из металлических Левиафанов, которые теперь бороздили межзвездную пустоту. Как на Корабле Плавтине, микрокосмос в макрокосмосе, декорация в масштабной постановке вселенной. Но эта декорация, по крайней мере, радовала глаз.

Плавтина сделала несколько шагов к берегу. Краем глаза она заметила еще несколько хижин, похожих на ее собственную, наполовину скрытых в густой растительности. Но никого из обитателей не увидела – по крайней мере, пока. Ей показалось, что вдалеке берег моря искривляется, и вспомнила, что маленький лечащий интеллект говорил, что они на острове.

Плавтине все равно было нечем заняться, так что она соскользнула на песок и сидела, наблюдая за бесконечной игрой волн. Она не могла быть в этом уверена – она ведь ничего в этом не понимала, – но ей казалось, что светит утреннее солнце, уже горячее, но еще выносимое, которое будет подниматься выше, разгоняя пока еще длинные тени. Такое солнце, которое могло бы сиять в небе изначальной планеты, где Человек ходил с непокрытой головой. До того, как отправиться в неизвестность, к бледному солнцу. До Гекатомбы. Она задрожала от легкого бриза, внезапно поднявшегося с моря, скрестила руки на груди. На самом деле в здешнем идеальном лете ветер не дул: холод поднимался изнутри, ее морозило от мысли, что подспудно не давала ей покоя с тех пор, как она проснулась.

Убийство.

Засев в ее голове, мысль