Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего - Азра Раза

Наутро Юлали позвонила мне и сказала, что у мамы агония. Когда я приехал, мама еще тяжело дышала, но явно была без сознания. К маме уже приехали Хелен и Юджин, мой единокровный брат (у нас общий отец), и мы стали ждать. Юлали знала, что будет, с точностью до минуты и велела мне лечь к маме в постель и держать ее за руку. Я снова послушался. И прошептал ей несколько слов на прощание, когда она угасла.

Я сам не ожидал, что приду в такую ярость, что она бросила меня. Но сейчас, когда я пишу эти строки, я не чувствую ничего, кроме любви и доброты, которые она мне подарила. И я утешаюсь тем, что в те последние минуты у нее была свобода, она могла лететь, как птица, которой она всегда хотела стать.

Андрей

Как я могу думать о том, что было, и решать, верно ли мы поступали? Разве мы знаем, как было бы лучше, даже сейчас? Мне не дает покоя его последнее облучение. Радиолог пришел и сказал: “Решайте сами. Можете облучаться, можете отказаться”. Я совсем растерялась и спросила Андрея: “Как ты хочешь поступить?”

Из-за чего он перестал глотать – из-за опухоли или из-за облучения? Я разговаривала с одним человеком, у которого племянник умер от рака в двадцать девять лет. Ему сказали: “Вам остался месяц”. Пока врачи не сказали ему этого, он был полон жизни. А после этого сломался и сгорел за двадцать дней. У Андрея не было шансов выжить. А вдруг он, узнав об этом, не прожил бы и тех шестнадцати месяцев? Я как мать была рада каждому дню. Каждой лишней минуте, которую он прожил бы, а я могла бы его видеть. Я знаю одного человека в Израиле, у которого глиобластома, он старше Андрея и жив до сих пор, пусть и ездит в инвалидном кресле, хотя заболел шесть лет назад. Я бы согласилась, чтобы Андрей ездил в инвалидном кресле, лишь бы он был жив.

Хотела бы я знать, что обеспечило бы ему лучшее качество жизни – лечение или отказ от него? Андрей до последнего дня каждый раз, когда надо было выбирать, говорил: “Я хочу жить и сделаю все что угодно, лишь бы победить рак”.

Азра, я вынуждена сказать вам, что никто не был со мной честен. Никто мне ничего не говорил. Но, даже если бы мне все сказали, как бы я поступила?

Даже подруга, которая была со мной в последнюю ночь, сказала: “Пора отпустить его”. Я не могла. Я надеялась до самого конца. Когда Андрей спросил меня: “Мама, это все?” – что я могла ответить? Он еще ходил – уже начал облучение, но еще ходил с тростью. Мы выходили из дома. Он повернулся ко мне и сказал:

Кэт, Андрей и Алёна. С разрешения Чарльза Кейффера

– Кажется, я вытянул несчастливый билет. Я не справлюсь.

А я ответила:

– Откуда ты знаешь? Даже здоровые люди попадают под машину и погибают.

Его отец нашел в себе больше смирения.

Андрей не терял надежды. Даже когда провалил тест на глотание, потребовал повторить его.

Я все думаю: если бы у него был шанс выжить, а знание отняло бы у него надежду и убило бы его еще быстрее, может быть, надо было давать ему плацебо вместо этих жутких лекарств и процедур – химии и облучения? Он бы думал, что его лечат, не терял бы надежды, и это не убило бы его прежде времени. Зачем было портить ему жизнь этой отравой?

Когда после первого цикла лечения – операции, химии и облучения – у него начались ужасные головные боли, мы позвонили в нью-йоркскую больницу общего профиля, но там нам ничего толком не сказали. Сказали, что это, наверное, синусит и надо принимать антибиотики. Ему не стало легче, голова болела просто кошмарно. Мы еще несколько раз звонили, и нам дали понять, что не хотят, чтобы мы их беспокоили. Когда я несколько раз подряд дозванивалась туда и говорила, что у него ужасно болит голова, врачи явно рассердились на меня. В конце концов сказали ехать в отделение скорой помощи. К этому времени Андрея рвало, он терял сознание. В отделении скорой помощи сканирование показало, что у него везде опухоли. Когда доктор С. увидела, что у него везде метастазы, было видно, как она огорчилась. Тогда мы поехали в другую больницу, и доктор С. даже ни разу не позвонила узнать, как дела, как Андрей, жив ли он еще. Врачи ни разу не связались с нами. Мне до сих пор больно думать о том, как они обошлись с Андреем. Конечно, нам нужна надежда, но нам нужно и сочувствие. Врачи все делают по учебникам, и это замечательно, только в учебниках про сочувствие не сказано.

А во второй больнице что? Там его онколог разок зашел, побалагурил, ушел и больше не показывался. Вот и все. После этого он ничем не утруждался. Андрей провел в больнице больше трех месяцев, прошел все круги ада, а онколог к нему даже не заходил.

Андрей никогда не допускал мысли, что умрет, вот и я не могла. Сейчас я понимаю, каким ужасным было его состояние. Ему возили из Калифорнии особые таблетки тетрагидроканнабиола. Он принимал большие дозы. Ему не нравилось их принимать, потому что от них он становился как пьяный и при этом было непонятно, помогают ли они. Я только дважды видела, как он испугался. Один раз – после первой операции, пока он был на реабилитации. Как-то утром я пришла к нему, а он заплакал: “Почему это случилось именно со мной? Я что, умру?” Что я должна была сказать ему? “Да, ты умрешь”? Вот я и сказала: “Мы все умрем”. К концу жизни Андрея Чарльз и Ребекка считали, что ему надо признать, что он умирает. Шехерезада так не думала. Андрей любил внимание к себе, но не жалость. Он не хотел признавать, что умирает, потому что тогда его жалели бы. В этом был весь Андрей.

Во второй раз он целый месяц был в депрессии, когда стало