Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего - Азра Раза

Его отправили на реабилитацию. Ему пришлось заново учиться ходить.

На этом этапе врачи были оптимистичны и говорили, что он быстро поправляется. Доктор С. хотела провести облучение и химиотерапию раздельно, поскольку, если делать их одновременно, могло начаться слишком сильное воспаление, а это привело бы к другим осложнениям.

У нас был групповой чат на компанию из шести человек. Андрей нам писал. Сначала он написал: “Ребята, у меня защемило нерв”. Потом: “Ой, это что-то нервно-мышечное”. А в конце концов: “Это рак”.

Но он писал так, что складывалось впечатление, будто все под контролем, даже когда сообщил нам диагноз. Он до самого конца был полон оптимизма. Я хотела навестить его в реанимации перед операцией. Он был уже парализован, не мог двигаться, но все равно был полон оптимизма. Его больше заботило, как дела у нас с Чарльзом. Он держался спокойно, как ни в чем не бывало.

– Надо сделать операцию, потом облучение и химию, но сначала мне нужно будет научиться ходить после операции.

Мы обратились в другую больницу за вторым мнением. Там сказали, что надо делать облучение и химию одновременно, а потом разбираться с осложнениями. Андрею больше нравилось в первой больнице. Там врачи были полны надежды и держались оптимистично. Начали облучение. Андрей занимался лечебной физкультурой. Облучение было нацелено на определенный участок позвоночника, и ту же область постоянно сканировали, чтобы проверить, нет ли рецидива. Потом бабушка считала, что это была халатность, что они отняли у Андрея несколько лет жизни, поскольку не стали сканировать мозг и весь позвоночник. В общем, облучение наконец закончилось.

Андрей был так счастлив, что снова стоит на ногах! Той зимой мы даже катались на сноубордах, а ведь после такой инвазивной операции на позвоночнике было неясно, сможет ли он ходить. Но когда мы решили покататься второй раз, он уже не смог. Начал слабеть. У него начались головные боли – просто жуткие. Врачи сказали, может быть, у него синусит. Даже смешно. Прописали антибиотики. Ему очень быстро становилось хуже, пришлось срочно везти его в больницу, его непрерывно рвало. Он весь позеленел, его трясло. Пришлось еще целый день провести в отделении скорой помощи. Ему сделали КТ – проверить, нет ли кровотечения. Оказалось, что накопилась жидкость и она блокирует желудочки головного мозга. Тогда сделали МРТ всего тела и обнаружили множество опухолей по всему позвоночнику и в головном мозге. Мы с мамой были в отделении скорой помощи и первыми узнали об этом. Нам было страшно сообщать ему эту новость; к счастью, врачи сделали это за нас. Андрей держался героически. Только и сказал: “Вот отстой”. А потом добавил: “Как вы собираетесь это лечить?”

Врачи сделали еще одну операцию и установили шунт. Прописали большие дозы стероидов.

После операции к Андрею в реанимацию пришла доктор С. Она была очень печальна, жалела нас и много извинялась. Не вполне понимаю, за что: то ли за то, что должна была назначить полное сканирование, то ли за то, что теперь уже ничего не могла поделать. Она была с нами откровенна и сказала, что хотя есть некоторые варианты лечения, но у Андрея очень мало шансов дать на них хорошую реакцию, просто меньше некуда.

Андрей и мама страшно разозлились на нее за такую честность. Они решили переехать во вторую больницу. Андрей попал к тому самому врачу, который дал второе мнение. Доктор Т. сразу нашел общий язык с мамой и Андреем. Он сказал, что в их больнице могут предложить самые разные экспериментальные методы. Андрей подружился с доктором Т., они по-дружески болтали на каждом приеме, смеялись и шутили.

Мы с Андреем познакомились в конце зимы 2009 года. Андрей устраивал вечеринки под названием “Слуцкий-Фест”. Его мама очень волновалась за него и не отпускала в гости, зато разрешала приглашать всех домой. Она уходила наверх, а дети веселились в подвале. Было темно. Андрей слушал группу Crystal Castles. Я вошла, прямиком направилась к айподу и переключила на Mindless Self Indulgence. В темноте кто-то взвыл: “Зачем ты это сделала?” Это был Андрей. Что было дальше, знают все. Нам обоим понравилось, что мы такие прямые и смелые, и это нас объединило и связало. После этого я постоянно ходила на “Слуцкий-Фесты”, а все остальное время Андрей проводил у меня.

Андрей страстно мечтал учиться за границей. Он рос в Бруклине, в колледж пошел тоже в Нью-Йорке, поэтому хотел вырваться ненадолго. Он почти всегда добивался, чего хотел. Учил французский с первого класса, поэтому Париж был для него очевидным вариантом. Перед этим мы два-три года ездили туда семьей летом, и Андрей считал, что Париж – прекрасное место, чтобы провести там семестр. Он улетел в конце августа 2014 года. Я не очень волновалась, как он там устроится, поскольку Андрей всегда с ходу брал от жизни все и легко сходился с людьми. Маме, конечно, ради душевного спокойствия по-прежнему требовалось звонить ему как можно чаще. Я тоже иногда звонила, но мне все казалось более естественным. Вот и теперь, когда тоска одолевает, я говорю себе, что Андрей просто живет в Париже. Так легче.

В Париже Андрей изучал французский язык и искусство кино. После этой поездки он заговорил по-французски совсем бегло. И потешался над моим произношением, когда я пыталась говорить на своем очень бедном французском. Когда он заболел раком и попал в больницу, там многие из обслуживающего персонала были из франкоговорящих стран, и было сплошное удовольствие смотреть, как легко он болтает с ними по-французски. У них это был словно секретный язык, и все в палате смотрели и улыбались. Андрей сохранял полную ясность мысли до самого конца. Один лаборант родом из Сенегала всегда заходил в свое дежурство проведать Андрея, даже если это не входило в его обязанности, просто поболтать и узнать, как он. В последний день этот лаборант тоже зашел к нему и хотел поговорить по-французски, но оказалось, что это трудно, – и не потому, что Андрей не мог подобрать слов, а потому, что язык у него заплетался от больших доз морфина и разговаривать не получалось. Помню, что лаборант выбежал из комнаты чуть ли не в слезах, а я не могла понять, в чем дело, и рассердилась, но теперь я понимаю, почему он так себя повел. Ему тяжело было наблюдать болезнь Андрея, хотя он каждый день видел умирающих от рака пациентов. Но с Андреем у него все было иначе. Они сблизились. Этот лаборант был