Великий Ганди. Праведник власти - Александр Владимирский

Полемика между Ганди и Тагором выплеснулась на страницы печати. 1 октября 1921 году в «Модерн ревью» Тагор опубликовал статью «Зов истины», в которой критиковал вождей за их умственный деспотизм. Но Ганди поэт посвятил хвалебную оду.

Говоря о подъеме национально-освободительного движения в Индии 1907–1908 годах, Тагор подчеркнул, что тогдашние политические лидеры Индии имели лишь книжную мечту о свободе. Теперь же «явился Махатма Ганди. Он побывал на пороге множества нищенских хижин в одежде нищего. Он говорил с бедняком на его родном языке. Тут, наконец, была истина, а не книжная цитата. Данное ему имя Махатмы — его истинное имя. Кто еще не почувствовал, что все люди Индии одной с ним крови и плоти?.. Как только истинная любовь встала у дверей Индии, дверь эта широко раскрылась…»

Однако дальше наступило горькое разочарование. По словам Тагора, «какая-то внешняя сила двигала каждым и заставляла всех говорить в один голос и впрягаться в одну повозку. Повсюду я услышал, что и культуру, и разум необходимо запереть, а самим закабалиться в слепом подчинении… Так легко раздавить внутреннюю свободу человека во имя свободы внешней!»

13 октября Ганди опубликовал в «Янг Индиа» ответ Тагору. Назвав поэта великим часовым, Ганди поблагодарил его за то, что тот стоит на страже, оберегая Индию от опасностей.

Ганди согласился с Тагором насчет важности свободы выбора для человека. «Слепое подчинение часто унизительней насилия, произведенного кнутом тирана». Он обращается к разуму, а не только к чувству. Если страна прибегла к бойкоту иностранных товаров и ручному ткачеству, то не из-за одного отчаяния, но и после долгого размышления. «Тагор говорит о терпении, — утверждал Ганди, — но довольствуется своим пением. Теперь война. Пусть поэт отложит лиру. Он будет петь позже. Когда дом в огне, каждый хватается за ведро воды… Когда окружающие меня люди умирают с голоду из-за отсутствия пищи, единственно, что мне позволено, это накормить голодных… Индия — дом в огне… Индия умирает с голоду, ибо она лишена работы, которая ей может дать пищу… С каждым днем Индия становится все обездоленней. Кровь уже почти не струится по ее жилам. Если мы не решимся на что-нибудь, то она погибнет… Кто питается не трудясь, тот равен ворам…

Голод толкает Индию к прялке… Поэт живет в завтрашнем дне и хотел бы от нас того же. Нашему восхищенному взору он преподносит прекрасную картину птиц, поющих ранним утром хвалебные гимны и порхающих в небе. Птицы эти сыты».

Ганди считал невозможным облегчить страдания голодающих, услаждая их слух райским пением. Людям надо дать заработок, чтобы они могли насытиться.

«Но спрашивают: почему же и мне, которому не надо работать, чтобы быть сытым, тоже надо прясть? — задает риторический вопрос Ганди. — Потому что я ем то, что мне не принадлежит. Я живу трудами моих соотечественников. Проследите путь тех денег, что приходят в ваш карман, и вы увидите, что я говорю правду!.. Необходимо прясть! Пусть каждый прядет! Пусть Тагор прядет, как и все! Пусть сожжет свое заграничное платье!.. В этом задача нашего времени. Завтрашним днем мы займемся после».

Ромен Роллан, внимательно следивший из далекой Франции за полемикой Ганди и Тагора, разделял некоторые опасения последнего. Французский писатель утверждал: «Бесспорно, в человеческой борьбе дисциплина есть долг каждого. Но несчастие состоит в том, что те, кто обязан за ней следить, — приближенные вождя — суть нередко люди узкого ума; и для себя, и для других они средства делают целью. Правило их прельщает именно своей узостью, ибо они находятся сами на узком пути».

Некоторые сторонники Ганди доходили до отрицания всего неиндийского. А ведь Ганди не считал себя теоретиком или философом, а только практиком, осуществляющим социальный эксперимент в масштабе Индии.

Расходясь в частностях, Ганди и Тагор никогда не враждовали. Предсказывая духовное возрождение Индии и размышляя о принесенных индийским народом жертвах во имя свободы, Тагор утверждал, что «у Запада непоколебимая вера в силу материальных богатств. Поэтому как бы он ни кричал о мире и разоружении, его кровожадность от этого не уменьшится». Ганди тоже хотел доказать миру, что сила народного духа сильнее силы подавления. Он верил, что миссия Индии и человечества в целом заключается в том, чтобы следовать истине, которая не только сделает возможным разоружение, но и преобразует это разоружение в огромную созидательную силу. В этом Ганди видел божественное предназначение человека.

«О Тагор, о Ганди, реки Индии, подобные Инду и Гангу, — страстно призывал Ромен Роллан, — обнимите в двойном объятии Восток и Запад; первый из вас — полный величественного света, второй — трагического героизма, оба вы струитесь от Создателя к земле, изборожденной плугом насилия; бросьте в нее его семя!»

В Европе моральные и духовные ценности, проповедуемые Ганди, сравнивали с учениями Будды, Христа, Сократа и Толстого. Американский священник Холмс в книге «Мой Ганди» прямо отождествил его с Христом.

Такие сопоставления только раздражали Ганди, не устававшего повторять, что он такой же человек, как и все. «Я считаю себя смиренным тружеником, смиренным рабом Индии и человечества, — утверждал Ганди. — Я не предлагаю новых истин… Я бросаю новый свет на многие старые истины…»

Широко известно и личное отвращение Ганди к власти, на которую он никогда не претендовал, не собираясь быть ни генерал-губернатором, ни президентом Индии, ни главой индийского правительства. Он неизменно отказывался от каких-либо государственных постов.

В то время в Индии еще не было коммунистической партии, хотя часть индийских эмигрантов восприняла марксизм и поддерживала связь с Коминтерном. Среди них был М. Н. Рой, один из первых индийских марксистов. Он утверждал, что «как религиозный и культурнический возрожденец, Ганди неизбежно должен был быть реакционером в социальном отношении, как бы революционно он ни выглядел политически». Рой был догматиком, отводя решающую роль в революции индийскому пролетариату и коммунистической партии, хотя в Индии к началу 20-х годов не было еще ни пролетариата (в европейском смысле этого слова), ни партии, которая могла бы опереться на его поддержку.

Ленин же рассматривал и Тилака, и Ганди как мелкобуржуазных союзников коммунистов. В 1920 году, отвечая на послание индийских патриотов, вождь большевиков приветствовал «тесный союз мусульманских и немусульманских элементов», что совпадало с позицией Ганди.

После кровавого подавления сипайского восстания 1857–1859 годов в течение многих десятилетий ситуация казалась безвыходной, а британская колониальная власть — незыблемой. Робкие протесты и петиции, к которым прибегал конгресс до прихода в него Ганди, не меняли положения.