Красная машина, черный пистолет (сборник) - Сергей Лукьяненко

Одна надежда на этих четырех свидетелей, но скажут ли они хоть что-то вразумительное?

Эти невеселые размышления Трюшина были прерваны появлением Северова. Сашенька облегчения ему не доставил, и хотя вручил стандарт цитрамона, но тут же сообщил, что Лапин, похоже, умер своей смертью.

– Как своей? В этом аду и своей?

– Не нервничай, Никифор, заглоти таблеточку. Это предварительные мои выводы, завтра будет заключение по нему и еще по двум паренькам.

– А что, какие-то неясности с ними?

– Да, помимо Лапина, еще двое не имеют видимых внешних повреждений.

– Что за черт? Сашенька, эту фразу я от тебя уже слышал вчера?

– Верно. Я не удивлюсь, если их смерти будут очень походить на гибель того автоматчика, что ухлопал Вывизова.

– Сочувствую, друг, кажется, у тебя в ближайшие дни прибавится работы.

– Это что, опять предчувствие? Твой касандризм?

– Вот именно. – И, горестно вздохнув, Никифор побрел к машине.

– Ты куда? – удивился Северов.

– В управление, надо допрашивать этих девиц и парня, пока их у меня не увели. А здесь и без меня мужиков хватает. Пока тут все разгребут и по полочкам разложат, посинеть можно. Ты, кстати, тоже долго-то не задерживайся. Пусть другие пули извлекают, а ты мне, Сашенька, давай с этими таинственными смертями ясность внеси.

– Я не волшебник. Что в моих силах – сделаю.

– Знаешь, дорогой, я ведь тоже не Эркюль Пуаро, но ты попробуй нашему Васютину на это намекнуть.

– О, полетят клочки по закоулочкам.

– Вот именно.

Как и ожидал Никифор, свидетели ничего не видели и ничего не слышали. И ничего вразумительного рассказать не могли.

Тетка покойного Лапы только завывала, мотала головой, поминала всех святых угодников и бормотала что-то несусветное о конце света и Страшном суде. Единственное, что из нее смог извлечь Сеня, – это признание, что в полицию позвонила именно она, когда вдруг в доме поднялась дикая стрельба. Больше Елизавета Марковна ничего не видела, она почувствовала себя так плохо:

– Я не знаю, ничего не знаю… Это нам за грехи наши… У меня от этой стрельбы вся душа раскололась, прямо так плохо, так плохо, руки на себя наложить хотелось… Прости, Господи…

Никифор поморщился:

– Ладно, уведите ее и успокойте. Давайте сюда дочку, она, надеюсь, хоть что-нибудь расскажет по существу дела.

Однако с наследницей Лапы дела обстояли не лучше. И хотя юная дама держалась покрепче, то, о чем она смогла поведать, смотрелось ничуть не лучше причитаний тетки о святых и страшной небесной каре.

По словам Людмилы Лапиной, выходило, что ее отец вдруг почувствовал себя удивительно скверно… Какой-то странный приступ депрессии.

Лапа вдруг схватился за голову, пошатнулся и побрел к себе в спальню. И в этот момент один из его молодчиков, некий Васек, вдруг ни с того ни с сего выстрелил в другого паренька по кличке Мюллер. Естественно, прогремели ответные выстрелы… О дальнейшем Людочка Лапина может только догадываться, сама не видела, ей пришлось быстро прятаться, поскольку поднялась такая канонада, что уцелеть в доме оказалось очень трудно.

– Вот и все, что я могу рассказать, гражданин следователь, – заключило свою речь дите Лапина.

– Нет, это еще не все! – жестко возразил Никифор. – Там двадцать три трупа. Я не поверю, что все эти веселые ребята перестреляли друг друга только из-за своих скверных характеров и плохого настроения. Не надо мне пудрить мозги, девочка! Расскажите, кто на вас напал? Из-за чего произошло столкновение? Что было причиной? Большая партия наркотиков? Сферы влияния? Борьба за лидерство? Что они не поделили? Можете сказать?

– Я не знаю, – пожала плечами Людмила. – Отец не посвящал меня в свои дела. То, что я видела, о том и говорю. Возможно, кто-то и напал на наш дом. Я в это время уже спряталась в подвале с теткой. И больше ничего не знаю.

– М-да. Ничего не вижу, ничего не знаю и ничего никому не скажу… – пробормотал Никифор. – Напрасно вы так, милая. Если вы кого-то выгораживаете, то это очень глупо. И не мне вам это объяснять. Ребята, которые привыкли так шустро орудовать различным душегубским инструментом, свидетелей, поясняю – живых свидетелей, органически не переваривают. Вы рискуете, милая. Ведь теперь нет грозного папы, который сможет вас защитить.

– Нет, ничем я не рискую.

– Почему?

– Я уже говорила, я ничего больше не видела и не знаю. А поэтому я не могу быть опасным свидетелем для кого-то из тех, о ком вы говорите.

– А они этого могут и не знать!

– Ничем не могу помочь, гражданин следователь. Я больше ничего не видела.

– Ну хватит! Сеня, запиши ее показания, возьми подписку о невыезде, и пусть убирается вместе с теткой. А мне этого паренька доставь!

– Никифор Иванович, я уже предварительно допросил его. То же самое: ничего не знает, говорит, что находился в подвале, когда туда вползла дочка Лапина, а за ней и тетка.

– Бред какой-то… – проворчал Никифор. – Тащи его сюда, пока этот парень еще не пришел в себя после всех этих стрельб, надо из него вытянуть хоть что-то. Как его зовут и что у нас на него имеется?

– Никифор Иванович, по документам это Виктор Четушкин, студент Кулинарной академии. Говорит, что в особняке оказался случайно, его пригласила Людмила Лапина. Она собиралась, по его словам, устроить дегустацию каких-то редких вин, студент должен был выступать в качестве эксперта, а тут началось. У нас на него ничего.

– Документы-то хоть подлинные?

– Да, запрос в Кулинарку сделали. Уже приезжал от них представитель. Все подтверждается. Протокол допроса еще не успели оформить, но я на этого Витька почти два часа потратил. По-моему, пустой номер. Так что, привести его?

Тюхин сморщился. Семен был опытным работником, вытянуть еще что-то после его беседы со свидетелем представлялось сомнительным, но Никифор был достаточно упрям:

– Я хочу выяснить, что он чувствовал в этом подвале, когда наверху поднялась стрельба.

– Уже спрашивал. Говорит, что ощутил ужас и какую-то слабость во всем теле.

– Перетрусил, выходит, основательно.

– Да, пожалуй, нет, Никифор Иванович, я тоже так поначалу решил. А парнишка утверждает, что это было нечто другое, за себя он как раз тогда совсем не переживал. Скорее, сам себе был безразличен, а вот какая-то тоска на него обрушилась.