Небесный корабль - Софус Михаэлис

Здесь было, наконец, достаточно светло, чтобы Эрколэ мог разглядеть своих спутников. Все они были в одинаковых, наглухо застегнутых, походных куртках, без карманов и без оружия. Некоторые из них были калеки: у кого не хватало руки, кто ходил на искусственной ноге; и у всех на лицах печать перенесенных мытарств и страданий, выражение лихорадочной нервозности, а в глазах странный огонь. Все они как-будто еще находились под впечатлением самых волнующих видений и спешили поскорее вновь вернуться к состоянию экстаза, зажегшего лихорадкой их кровь.

— Садитесь, товарищ! — сказал Аванти, указывая на место рядом с собою. — Не ждите никакой бомбы с начинкой. Мы удрали от всех земных пушек и бомб. И вы теперь такой же дезертир, как мы все.

Все уже приступили к еде. И Эрколэ Сабенэ ощущал зверский аппетит. Еда состояла из белого хлеба, рыбных консервов и плодов винограда, фиников и апельсинов. Кианти смешивали с содовой водой из бутылок, напоминавших формою шампанские.

Аванти поднял свой стакан, приветствуя всех сотрапезников:

— За здоровье нашего нового товарища! Он у нас сверхштатный, без номера. Но мы уверены, что он будет нам помощником и братом.

Эрколэ Сабенэ благодарно поклонился. Кисловатая тосканская лоза приятно пощипывала язык; мягкая минеральная вода, которою разбавлялось вино, напоминала вкусом источник Aqua acetosa близ Рима.

— Более крепких напитков вы здесь не получите, — улыбнулся Аванти. — Ни коньяку, ни другого алкоголя. Виноград — дар Диониса и грешно превращать его в ядовитое зелье. Помните, мы бежали от земных злоупотреблений дарами матери-природы. И позвольте мне прежде, чем мы встанем из-за стола, сообщить вам, что мы с вами единственные соотечественники здесь. Остальной экипаж состоит из представителей других воюющих наций. Война свела нас вместе. Мы с доктором Крафтом встретились на высоте нескольких тысяч футов, в австрийских Альпах, и долго старались сбросить один другого вниз по всем правилам искусства, пока так не изрешетили аэропланы друг друга, что оба полетели вниз с нашими горящими аппаратами. Волею судеб мы оба отделались пустяками: один сломанными пальцами, другой опаленным затылком. Всеми забытые, лежали мы в какой-то расщелине, где снег служил корпией для наших ран. Мы стали помогать друг другу и скоро столковались. Наша дуэль в воздухе бросила нас в объятия друг друга. Мы сговорились вместе дезертировать и вернуться к деятельности, преследующей более высокие цели, нежели истребление и разрушение. Сама судьба свела нас друг с другом: до войны мы оба — каждый порознь — работали над проблемами, разрешением которых явился «Космополис». За твое здоровье, мой бывший враг, а ныне брат, — австрияк, вселенский гражданин, небесный странник!

Доктор Крафт встал во весь свой гигантский рост и чокнулся, словно из пистолета выстрелил.

Сотрапезники начали подниматься из-за стола и выходить. Аванти успел назвать Эрколэ только двух последних:

— Брат Куно фон Хюльзен и брат Юху Томакура, дезертиры императорских флотов — немецкого и японского. Капитан фон Хюльзен побил рекорд в потоплении подводных судов, но в конце концов сам был потоплен капитаном Томакурой. Эти двое нашли друг друга под водой. Японец спас немца; еще полминуты, и тот бы задохся. Затем они разговорились о своих «подвигах» и, придя к заключению, что годятся для лучшего, нежели изображать акул в так называемом «свободном» океане, дезертировали ко мне. Оба стремились в другой, более просторный океан, где перископу доступны более широкие горизонты.

Эрколэ Сабенэ внимательно вгляделся в обоих, когда они, кивнув друг другу, вместе встали из-за стола. Каждый был ярко выраженным типом своей национальности. Один — худой, вытянутый, рыжевато-белокурый, с усами а la кайзер по старой памяти. Другой — маленький, приземистый, с лоснящимися черными волосами, с широким, приплюснутым носом под которым свисали полумесяцем жидкие черные усы, и с черными блестящими, как угольные бусы, глазами в роговых очках. В их лице сошлись две самые воинственные нации.

Ни один из них не взглянул на Эрколэ Сабенэ.

Встав из-за стола, оба скрылись между декорациями апельсинных деревьев, как рыбы между водорослями. Никто из сотрапезников не засиживался за столом. Одни уходили, другие приходили, и все глотали пищу с какою-то тревожною торопливостью. Некоторые, исчезали, едва откусив кусочек хлеба и захватив на ходу каких-нибудь фруктов.

Аванти тоже готов был присоединиться к доктору Крафту, бас которого призывал его сверху.

— А вы сидите себе, — сказал он Эрколэ Сабенэ, рассеянно уставившемуся на кисть винограда в своей левой руке. — Мы торопимся наблюдать. Но вы-то, кажется, достаточно пока насмотрелись!

Эрколэ Сабенэ встал, ступая по полу словно затекшими ногами. Все нервы в нем болезненно замирали. Глаза застилало туманом. Отдаленный зов кольнул его слух:

— Алло, товарищ!

И вдруг сосущее ощущение в ногах прекратилось. Он очутился в горизонтальном положении, не чувствуя собственного веса и сознавая только, что снова сунут в плетеную корзину, словно в гроб, наполненный стружками.

VII

Подвальная обсерватория

Века длился его сон. Хаос сменяющихся грез в мозгу.

То видел он себя дома, у матери, в ее вдовьем жилище, позади Капитолия. Громоздкая старинная мебель, шкафы величиною с дом, кровати с паром, широчайшая мраморная консоль с зеркалом, готовым как-будто поглотить весь мир. Мягкая мебель в чехлах, словно плавающая на колоссальном ковре с крупным цветочным узором. Сам он лежал в своей просторной золоченой колыбели рококо и тюлевым пологом плыл по всем комнатам, отыскивая свою ненаглядную «маммину».

То он носился по Капитолию, взбегал вверх по широким мраморным лестницам, спускался вниз в вонючие переулки, где прыгали ребятишки, мурлыкали кошки на порогах дверей, ведущих в подземные норы, сушилось на солнце и парусами вздувалось от ветра белье, словно стремясь улететь к лазурно-золотому небу Юпитера. Или вдруг лежал, в образе водяного божества, на колоссальном новом сверкающем белизною монументе, вдыхая брызги фонтана, струи которого водопадом низвергались под ним, а над ним, на мачтах, вытягивались на цыпочках пламенеющие золотом гении победы.

Потом он как-будто снова лежал в своем окопе, погружаясь в мягкие пуховики белого газа, вдыхая сладкий и смертоносный аромат гиацинтов, Да, это была смерть; смерть была ароматом, от которого замирало сердце. Держась за руку матери, поднимался он по лестнице Арацели, чтобы принести в дар «младенцу» большой букет белых гиацинтов.