Реликвии тамплиеров - Пип Воэн-Хьюз

И вот мы лежим рядом, согреваясь теплом друг друга, насытившиеся и удовлетворенные. Я повернулся к ней, провел ладонью по ее груди, по животу, чувствуя гусиную кожу, возникавшую при моем прикосновении. Запустил пальцы в упругие вьющиеся волоски ниже пупка, которые, как я теперь знал, пахнут левкоями. Это вообще был запах Анны, но в том месте он чувствовался сильнее. Потом я ткнулся носом в ее мягкие волосы, разбросанные по подушке, и закрыл глаза. Ее губы нашли мои и поцеловали их, тихо и нежно. Я ощутил, как жар ее тела проникает сквозь мою кожу, и понял — мне наплевать, что она племянница императора. Эта Анна теперь жила во мне, девушка из реальной плоти, жаркая, с бешеной кровью, и будет во мне всегда, пока я дышу.

— У тебя нос холодный, — шепнул я.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз. Одна грудь свободно лежала на подушке, сосок казался в тени почти черным.

— Ну что, мой Ганимед, ты уже готов покончить с бедным Микалом?

Мы решили покинуть этот бордель в мужском обличье, чтобы избежать лишних вопросов. Хотя Анна и сказала, что дядя-император считает ее погибшей, я заметил в ее поведении некоторую осторожность — едва заметный намек, как капля краски в чистой воде. Вероятно, она только сейчас осознала, что снова оказалась в цивилизованном мире и кто-нибудь достаточно властный, например, ее дядя — не говоря уж о муже, — вполне может иметь глаза и уши в столь большом порту, как Бордо. И такое событие, как превращение нахального содомита в благородную даму, несомненно, многим запомнится, даже в таком месте.

Итак, мы оделись и спустились вниз. Была уже глубокая ночь, колокол только что пробил четыре раза, так что в доме царила тишина, но спали далеко не все. Из-за двери возле лестницы по-прежнему доносились кряхтенье и вскрики. Внизу остались только две девицы, успевшие накинуть на себя кое-какую одежду. За одним из столов сидел пьяный мужчина, пытаясь заигрывать с одной из них, но слишком нагрузился и лишь безуспешно хватал ее за мятые одежки. Лишь привратник с носом картошкой обратил на нас внимание — открыл нам дверь и с глуповатым видом принял маленькую золотую монетку. Мы явно вызывали у него отвращение. То, что он зарабатывает себе на хлеб, трудясь в подобном заведении, и при этом позволяет себе испытывать отвращение, вызвало у меня невольную улыбку, и я намеренно опустил ему руку на плечо.

— Спасибо тебе, добрый человек. Скоро мы снова с тобой увидимся.

Он попытался стряхнуть мою руку, стараясь при этом сохранить подобострастие, но это было довольно жалкое зрелище. И я обрадовался, когда дверь наконец захлопнулась и мы оказались одни на улице. Было очень холодно, темно и воняло пивной мочой.

Нам следовало найти какое-нибудь укромное местечко, чтобы Анна могла переодеться в женские шмотки. Теперь, когда мы остались одни в холодной ночи, мне хотелось поскорее с этим покончить. Нужно было возвращаться на корабль, где нас ожидал скандал с Илией и Павлосом, если, конечно, они уже проснулись. Я пожалел, что Анна решила не переодеваться в борделе. Гнусный старый урод-привратник все равно не обратил бы на это особого внимания. А теперь куда нам идти?

— Может, тебе просто натянуть что-то женское прямо поверх котты? — предложил я. — Кто заметит?

— Да я не против, — сказала она. — С Микалом покончено. Не желаю больше даже слышать о нем. Мое женское начало прямо-таки одолевает меня, и это по твоей вине, между прочим.

— Ну хорошо, а что дальше?

— Давай найдем какую-нибудь церковь, — предложила Анна.

Неплохая мысль. В маленькой церкви в такой час точно не будет ни души, а двери открыты. Церковь Сен-Пьер располагалась невдалеке от Больших ворот города, но была слишком крупной — там, вполне вероятно, до сих пор еще болтается кто-то из причта, какой-нибудь служка. Но я вспомнил церковь поменьше, что стояла на площади ближе к центру города. Эта вполне подойдет.

Мне казалось, найду дорогу назад к кафедральному собору, который, как я считал, находился в противоположном конце города, если идти от реки. А встав спиной к западной двери собора и потом двинувшись вдоль внутренней городской стены, можно выбраться на набережную. Однако следовало поспешить и вообще соблюдать осторожность, потому что мы вышли на улицу после вечернего отбоя и нам грозила встреча с ночной стражей. Я сказал об этом Анне, и она криво улыбнулась, погремев своим мечом. Я не счел это достаточно убедительным аргументом, но решил держать свои мысли при себе.

Мы легко обнаружили улицу с харчевнями по хлебным объедкам, обглоданным костям и лужам блевотины, которые вели к ней со всех румбов компаса, и пробрались мимо закрытых ставнями окон этих тошниловок, еще совсем недавно кипевших жизнью и весельем. Я пытался припомнить те повороты и переулки, что мы миновали, когда шли сюда. Пару раз ткнувшись в неизвестные тупики, мы выбрались на площадь, с которой был виден шпиль собора, вздымающийся справа от нас. И вскоре вновь оказались под строительными лесами, установленными вокруг его двери.

— А почему бы не зайти сюда? — прошептала Анна. Я припомнил, когда в последний раз был в таком же огромном соборе. Нет, ничто и никто, даже самые отвратительные демоны, угрожающе щелкающие раскаленными докрасна щипцами, не в силах заставить меня снова зайти в такой собор. Я замотал головой и направился к западной двери. И точно, впереди показалась старая городская стена, уходящая вдаль. Мы снова пустились в путь, стараясь держаться в густой тени и ступать как можно тише.

Церковь Сен-Проже была меньше, чем Сен-Пьер, как и площадь, над которой она возвышалась. Мы тихо крались в темноте, обходя ее, пока не достигли двери. Я попробовал ручку — не заперто. Мы ступили под своды, в полумрак едва освещенного свечами нефа. Пахло здесь, как в любой церкви: древним камнем, полированным деревом и ладаном. Мы прислушались, навострив уши, будто гончие, но внутри никого не было. Я заметил, что многие свечи перед алтарями давно выгорели. Церковный служка зажег бы новые. Значит, мы будем здесь одни еще час, даже больше.

Это была замечательная церковь, в своем роде, конечно. Видно, много богатых семейств жертвовали свои денежки на украшение алтарей, гробниц и витражей, заполнив невеликое пространство резным деревом и камнем, полированной бронзой, серебром и позолотой. Тем не менее я ощущал такую же пустоту в душе, какую впервые почувствовал в Гардаре, и даже чуть не развернулся, чтобы выйти вон. Но вместо этого шепнул Анне, что следует поторопиться.

Дверь, ведущая на колокольню, была не заперта. Мы протиснулись в нее и затворили за собой, оставив узкую щель, сквозь которую виднелся главный вход. Позади меня Анна расстегнула свой пояс с мечом и присела на ступеньку лестницы, винтом уходившую вверх, в оберегаемую пауками темноту. Я слышал шелест и шорох снимаемой одежды и тихое проклятие по-гречески по адресу слишком сильно затянутого узла. Потом два раза звякнуло — это на пол упали ее подвязки.