Реликвии тамплиеров - Пип Воэн-Хьюз

— Игра? — удивленно переспросила мадам, скрестив руки на груди и надувая губы. Потом до нее дошло. — A-а! Парочка Ганимедов[50]! Ах, мальчики, мальчики! Да зачем же вы сюда-то пришли? Рядом полно бань, возле собора. Только деньги тут зря потратите, да и время тоже.

— Отнюдь не зря, — возразила Анна, нагибаясь к ней. — Мы как раз хотим тратить деньги. А город полон воинов и солдат, которые вполне могут счесть веселой забавой охоту за парочкой Ганимедов вроде нас. У вас же, наверное, можно получить кровать и дверь, запирающуюся на замок, а мы готовы заплатить за все странности и неудобства. И потом, кто знает? Может, нам придет в голову обратиться, так сказать, в истинную веру и попросить парочку ваших лучших девочек.

Мадам подумала и улыбнулась почти тепло:

— Ну ладно… Да и почему нет? У меня всегда была слабость к таким, как вы. Наверху уже есть пара девиц. Так что если вы туда подниметесь, никто и ухом не поведет.

Она сунула руку глубоко за корсаж и опустила в мою ладонь теплый ключ.

— Два лестничных пролета наверх, четвертая дверь, — громко прошептала она и подмигнула. — Ох уж эти мне испорченные молодые люди! И такие красивенькие! Какая жалость, а? Я сама принесу вам вина. Ну все, ступайте наверх.

Мы прихватили свои бокалы и флягу с вином и направились к лестнице, лавируя между шлюхами. Анна шла первой. Пока мы поднимались, я задрал ей подол котты. Ее попка покачивалась у меня перед глазами, туго обтянутая белыми штанами. Она поднялась наверх и распустила волосы, упавшие ей на плечи, как тяжелая грозовая туча.

В коридоре было полутемно. Из-за первой двери доносились ритмичное кряхтенье и вскрики. За второй пела женщина, низким, мягким голосом; слов было не разобрать. За третьей царила тишина. Наша была четвертой. Я поспешно повернул ручку. Внутри горела единственная свеча. Я пнул дверь каблуком, и та захлопнулась. Звук удара привел меня в чувство: вот наконец мы и пришли. Добрались — после многих недель страстного желания и целой жизни невыразимо путаных и преступных мыслей. Я стоял, чувствуя себя каменным истуканом, а Анна скользнула к огромной кровати, украшенной грубой резьбой, на ходу расстегивая пояс. Меч с грохотом упал на пол.

— Иди ко мне, любовь моя, — хрипло произнесла она, нащупывая пальцами шнурок котты. Потом одним движением стянула ее с себя, и та медленно сползла на пыльный пол.

Анна села на постель. Ее кожа казалась очень белой, оттененная чернотой волос и зеленью чулок. Грудь все еще стягивала полоса льняной ткани. Она склонила голову на плечо, изучающе глядя на меня. Лицо ее вдруг сделалось каким-то чужим, на щеках от возбуждения пылал румянец. Я почувствовал, что мое лицо тоже вспыхнуло, и отступил к двери.

— Что с тобой, Петрок? — напряженно спросила она.

У меня в животе все сжалось. Кожа горела и шла мурашками, я так покраснел, что от лица исходил жар. Желание, кажется, превратилось в обычный страх. Руки вдруг сами собой взлетели к груди, и ладони соединились — совершенно рефлекторным жестом, позабытым за долгие месяцы. Совершенно сбитый с толку и смущенный, я прижал их к груди и почувствовал, как колотится о ребра сердце.

— Не знаю, что делать дальше, — наконец признался я.

Наши взгляды встретились. Так мы и смотрели друг на друга, не отрываясь, и сердце все отсчитывало секунды моего бесконечного постыдного бездействия. Потом лицо Анны разгладилось, она улыбнулась и протянула ко мне руки.

— Все, что надо сделать, — это подойти ко мне, любимый.

Так я и поступил, чуть не запутавшись в складках котты Анны. И сел на кровать рядом с ней. Я весь дрожал как в лихорадке, а она притянула меня к себе, прижимаясь все сильнее и сильнее. Потом отпустила, молча расстегнула мой пояс и, словно раздевая ребенка, потащила мою котту вверх, стягивая с меня.

— Ну давай, — прошептала она, заводя мои руки себе за спину, где льняная полоса была завязана узлом. Я подергал его и распустил. Анна подняла руки, и я медленно размотал длинную полосу, пока она не упала на пол. И мы обнялись, наконец прижав одно теплое тело к другому. А потом я очнулся, и наши руки заплясали, заскользили, развязывая шнурки, тесемки и подвязки и отыскивая тайные места, спрятанные под ними, и это уже не казалось ни странным, ни запретным. Мы упали на старую раздолбанную кровать, и весь мой мир стал Анной: ее волосы, ее запах, ее веснушки, то появлявшиеся, то пропадавшие в мигающем свете свечи, все ее тело, ее плоть, что с чудесной готовностью трепетала под моими прикосновениями. Так мы и плыли в забытьи, пока не поняли, где и как пылающий огонь наших тел и душ, огонь жизни и любви может соединиться и вспыхнуть еще сильнее.

Чуть позже Анна пошевелилась, по-прежнему зарывшись лицом в подушку.

— И на сколько это потянет в плане покаяния, брат Петрок?

— На три года, дитя мое. По меньшей мере.

Глава пятнадцатая

Свеча догорела, и фитиль уже плавал в лужице расплавленного сала и коптил. Мы с Анной лежали, наблюдая за тенями мотыльков, плясавшими по потолочным балкам. В конечном итоге, пересилив себя, мы разделись догола, и теперь никакие шершавые и пованивающие покрывала не защищали нас от холода.

— Если бы мой дядя нас сейчас видел… — сказала Анна, прижимаясь ко мне.

— Император? И что бы он сделал? — лениво отозвался я.

— Приказал бы сунуть тебе в глаза раскаленное добела железо, чтоб ты ослеп. А потом тебя бы кастрировали. Потом засунули куда-нибудь подальше и поглубже, слепого и без яиц, и дали бы время поразмышлять над смыслом жизни. А потом он приказал бы тебя удавить.

— Ох!

— Он бы и со мной то же самое сделал, конечно, исключая кастрацию. Если тебе от этого легче.

— Не думаю.

— Не беспокойся, любовь моя. Я ему не скажу. А ты?

— Ну, если только на следующей аудиенции разговор зайдет именно об этом…

Она захихикала.

— Он, конечно, считает меня мертвой.

Я смотрел на пляшущий огонек свечи, бросающий отсветы на стропила. Кто-то пытался изобразить там похабную сценку, но бросил на полпути. Можно было еще различить в осыпающейся розовой краске женскую грудь и лицо мужчины с выпученными глазами — нелепое и смешное отображение любовного экстаза. Надеюсь, у меня некоторое время назад было не такое лицо.

Некоторое время назад, когда я любил племянницу византийского императора. А она любила меня. Безмерность, огромность случившегося ударила меня, как камень из пращи. Я, Петрок из Онфорда, беглый монах, преступник, обвиненный в убийстве, сын крестьянина-овцевода с торфяников Дартмура. Как такое могло случиться? Племянница императора! Я как-то совсем позабыл про это. Тоненькое существо с огромными глазами, которое команда «Кормарана» знала под именем Микала, стало теперь моим самым дорогим человеком.