Реликвии тамплиеров - Пип Воэн-Хьюз

Так мы и шли, ведомые своими носами, пока не наткнулись на улицу, сплошь утыканную харчевнями и тавернами. Здесь толпилось еще больше народу, все толкались и пихались, пробираясь в нужную сторону. Там и сям сидели группы вооруженных людей, пожирающих мясо и хлеб. Мы остановились перед открытой с фасада харчевней, увидев барана и свинью, крутящихся на вертелах над огнем, клубами распространяя вокруг ароматный дымок, насыщенный запахами перца, тимьяна и укропа. Связанные для жарки тушки голубей целыми гроздьями висели и медленно румянились над углями, с них капал жир, шипя и взрываясь в пламени. Народу внутри было битком, но я не мог устоять перед жареной свининой с укропом, да и Анна согласилась с этим выбором, кивнув с видом оголодавшего волка.

Мы протиснулись внутрь, кое-как примостили свои задницы на плотно забитую посетителями лавку перед длинным столом и навалились на еду, пока я не почувствовал, что вот-вот лопну. Свинина была горячая, вкусная и ароматная, наши щеки залоснились от жира. Запивали мы ее огромными глотками прохладного и терпкого красного вина. Соседи по столу не обращали на нас никакого внимания. Это были в основном солдаты, принявшие нас, должно быть, за парочку молодых дворян, решивших провести веселую ночку среди простого народа. Анна, вынужден признать, выглядела великолепно. Ее плащ был отделан золотым галуном в виде переплетающихся ветвей отягощенной виноградом лозы. Котта доходила до колен, как обычно у солдат, но была сшита из тончайшей ткани, какую я когда-либо видел. На изумрудно-зеленом фоне красовались гибкие звери цвета яркого пламени, а между ними отсвечивали желтым чудные цветы. Ткань котты поблескивала, будто излучая собственный свет, — иноземная, почти что варварская или языческая, и я заметил, что мужчина, сидевший рядом с Анной, отодвинулся от нее, словно это странное одеяние его пугало. Из-под котты виднелись узкие белые штаны и зеленые чулки из поблескивающей шерсти, перехваченные под коленями темно-розовыми подвязками, расшитыми золотом. На ногах у нее были остроносые туфли из темно-красной кожи. Волосы она убрала под зеленую шапочку из льняного полотна, а на нее натянула зеленую же фетровую шляпу с завернутыми вверх полями.

— Откуда ты взяла все это барахло? — спросил я, любуясь, как она расправляется с едой, запихивая в рот свинину и хлеб и умудряясь ничего не уронить себе на платье — мои собственные одежки были в более плачевном состоянии, все запятнанные жиром.

— На «Кормаране» хватит одежды, чтобы нарядить весь двор короля Сицилии, — ответила она. — Господь один ведает, откуда все это взялось; полагаю, де Монтальяк торгует и одеждой. Шелк — сирийский; редкая вещь для вас, благородные франки, но не для меня. Я все время рылась в этих тряпках на борту, с самого отплытия из Исландии. Там полно всяких странных нарядов: сарацинских, мавританских, романских… Некоторые шелковые ткани так богато отделаны, так волшебно смотрятся, что даже я не смела к ним прикоснуться.

Когда нам стало уже не под силу запихнуть в себя ни единого тающего во рту нежнейшего кусочка, мы допили вино из своих бокалов, бросили на стол несколько монет для хозяина заведения и выбрались обратно на запруженную народом улицу.

Я набил брюхо до отказа; таким сытым я не был уже несколько месяцев. К тому же немного пьяным, меня даже чуть поташнивало, в голове стоял веселый гул, а кровь просто бурлила в жилах. Но дышалось тяжело. Я обернулся к Анне, и она встретила мой взгляд уверенным блеском своих глаз. Я почувствовал, что покраснел до корней волос, а над верхней губой выступил пот. Я отер его. Анна лениво облизала губы, блестевшие от сала.

— Надо найти ночлег, — сказала она.

Я последовал за ней. Мы покинули улицу, полную харчевен, и вышли на другую, тоже кишащую народом. Я не имел ни малейшего понятия, куда мы забрались. Съеденная пища, кажется, лишила меня на некоторое время способности ориентироваться в городе. На узкой полосе темного неба над головой не было никаких знаков, способных указать путь. Где находится «Красный ангел»? В какой стороне, коль на то пошло, река и наш корабль? Я совсем потерялся в этом чужом городе, имевшем вид укрепленного боевого лагеря, и сейчас мне нужно было найти помещение, где два человека могли бы уединиться и упасть друг другу в объятия. Хотелось еще чего-нибудь выпить. И отсрочить то, чего я желал с… с того момента, когда впервые услышал ее голос, когда заметил щель у нее между зубами и ощутил, как ее тело прижимается к моему там, в нагретых солнцем зарослях вереска. Многие дни, полные случайных прикосновений в разных уголках корабля и данных шепотом обещаний, ни к чему меня не подготовили. Вот если бы здесь оказался Билл! Уж он-то знал бы, что надо делать!

— Давай пойдем вон за теми! — Анна указала на группу хорошо одетых воинов, дворян, судя по их одежде и оружию, здорово пьяных — они, пошатываясь, брели по улице, обхватив друг друга за плечи и талии и распевая похабные песенки, которые я помнил по самым злачным тавернам Бейлстера. — Эти ребята ищут себе подходящий бордель, или я ничего не понимаю в мужчинах, — заметила Анна, дергая меня за рукав.

Я лишь пожал плечами:

— Зачем нам бордель? Мне вовсе не нужна шлюха. — Я сделал паузу, подбирая нужные слова: сейчас нельзя ошибиться. Во рту было сухо, как в пустыне. — Я хочу тебя, — наконец выговорил я.

Сделав это признание, я словно бросился в зияющую пропасть, но Анна будто не обратила на это внимания.

— А может, это мне нужна шлюха… У похотливого молодого bravo ведь могут быть такие желания, не так ли?

Я с сомнением засмеялся:

— Опять играешь в свои игры?

— Вовсе нет. Почему это только вам, мужчинам, достаются все удовольствия? Я неделями ходила в штанах и писала стоя. И думаю, сама стала наполовину мужчиной. Может, даже больше. Хочешь проверить?

Я покраснел и запнулся, не зная, что ответить.

— Оп-ля! А какую наложат епитимью за такой грех, а, Петрок, мой юный священничек?

— За содомию? Семь лет, — пробормотал я.

— Ха! Семь лет! — присвистнула она. — Семь лет без причастия! И как только мы сможем такое вынести? — Она выразительно выдвинула вперед бедро и подмигнула. — Ладно, пошли. — Я все еще колебался. — Слушай, — настойчиво сказала она, — в борделе за плотские наслаждения платят деньгами. Если есть золото, вопросов никто не задаст. Заплатим — получим кровать. Заплатим побольше, никто и не узнает, что мы там были.

Конечно, она права. Я чувствовал, как снова забурлила кровь, несмотря ни на что. Я желал ее, страстно и неудержимо, но мысль зайти в одно из этих заведений… В голове тут же замелькали все истории, рассказанные Биллом. Я с трудом сглотнул и наконец произнес: