Никто, кроме президента - Лев Гурский

– Значит, пускай насвистывают или еще как, – по-хозяйски распорядился мой бодигард. – Я вот «Ще не вмэрла Украина» могу промычать до последнего такта… С другой стороны, – добавил он, – может, мы с тобой чересчур мудрим? Есть шанс все обтяпать без музыки, гораздо проще. У нас же имеется железная зацепка – Фокин. Пробьем по вашей эфэсбэшной базе его адрес, нагрянем к нему домой сегодня же ночью. Ствол к виску – и дело в шляпе.

– Тихо-тихо, вам бы только войнушку затеять, – осадил я Сердюка. – По вашей милости мы и так чуть не вляпались в Бразилии. Помните? Я потом трижды извинялся: перед их президентом, министром туризма и мэром столицы.

– В Бразилии сами бразильцы были виноваты, – упрямо сказал Сердюк. – Не проинструктировали меня. Разве я имел право ждать, пока эти чокнутые нас всех на копья поднимут? Могли бы заранее предупредить, что это у них такой карнавал, а не просто буйные размалеванные психи вырвались на свободу. Да и войнушки особой не было. Ну постреляли немного поверх голов, ну еще пару газовых гранаток… Макс, ты как насчет того, чтобы собачника обломать?

– Ничего не выйдет. – Лаптев покачал головой. – Вспомни записку. Волин пишет, что Фокин постоянно рядом – и в Кунцево, и в Завидово, и в Кремле. Думаешь, он ночует дома? Едва ли. А пытаться штурмовать Кремль или хоть президентскую дачу я бы никому не советовал. И потом, ты имей в виду: если Волин не ошибся, мозговой центр там – музыкант, а Фокин – силовая поддержка. Кто же штурмует в лоб самый укрепленный бастион? Мы ведь не камикадзе.

Сердюк, надо заметить, уважал логику. Признать поражение в честном споре мой бодигард не считал зазорным.

– Согласен, Макс, – примирительно сказал он. – Ты же у нас был первым по тактике, не то что я, прогульщик. С музыкантом пусть будет по-твоему. А про телевизионщика ты думал? Пора искать подходящего, и чтоб обязательно, учти, с прямым эфиром.

– Тут нам повезло, – обрадовал его Лаптев. – Одного я уже нашел, по случаю. Я тебе больше скажу: к нему мы как раз и едем. И насчет эфира можешь не сомневаться. У этого – самый прямой из всех. Прямей не бывает.

37. ШКОЛЬНИК

Закон сохранения гадостей в природе сработал идеально. Я даже не успел обрадоваться, что перестало ныть мое ухо, как оба мои кандидата на завтра – главный и запасной – дружно ушли в отказ. С разницей буквально в десять минут. Раньше такого синхрона, клянусь, у меня не бывало!

Вначале дал отбой знаменитый авиаконструктор, мой резерв. Следом за ним основная моя надежда, раскрученная поп-дива Ираида тоже позвонила и взяла самоотвод.

Авиаконструктор был по-военному краток: он лишь скупо намекнул, что у них где-то что-то упало не вполне там, где надо, и кое-кого задело не в том объеме, в каком рассчитывали. Мелочь, но по статусу ему нужно быть там, дабы лично возглавить порку.

Ираида, наоборот, говорила очень долго, страстно и сумбурно. Я узнал, что ее гражданский сожитель, банкир Гоша, явился на рогах и спьяну перебил мейсенский фарфор до последнего блюдца. Что ударник ее группы, подлец Миша, оказался натуралом и на вчерашней спевке стал распускать грабли. Что текстовик Леша, вонючка волосатая, возомнил себя гением и вместо нормального «два прихлопа, три притопа» пошел грузить народ нерифмованной тягомотиной. Поп-дива порывалась еще рассказать о выходках ее ручного крокодильчика Тиши, но мне надоели пустые отговорки. «Ирина Сергеевна! – сердито цыкнул я на Ираиду. – Кончай прикидываться, ты не на Эм-ти-ви. Говори правду». Ирина-Ираида тут же расплакалась и созналась, что ученый совет грубо передвинул с послезавтра на завтра защиту ее диссера по сравнительной ономастике «Потерянного рая» и «Бовы-королевича». Поскольку, мол, ее официальный оппонент профессор Гартунг должен срочно вернуться в Лондон на конференцию по Чосеру. Из-за этого весь завтрашний день ей придется, как дуре набитой, проторчать в МГУ.

Я пожелал диссертантке ни пуха ни пера и остался у разбитого корыта. Несколько минут в голове моей бились две идеи разной степени дерзости. Можно было бы, например, зазвать к нам на шоу любого человека с улицы – да хоть бы нашего дворника деда Петю. Ребята, конечно, зазря поломают головы, но зато в финале дворник выступит со своей коронкой: страстным монологом о том, как в передовых странах Запада хозяева домашних шавок уже давно во время их выгула подбирают совочком дерьмо своих любимцев.

Светлая идея номер два – пригласить в студию Каховского, которого уже вроде выпустили. Детишки из интеллигентных семей, думаю, смогут его даже отгадать, а финальная речь бывшего олигарха наверняка даст нам шесть минут великолепного рейтинга. Однако в этом случае завтрашний день гарантированно станет моим последним днем на ТВ. А вот за деда Петю меня, может, и не вышибут. Сразу. Дадут доработать две недели по Трудовому кодексу.

Помечтав еще немного, я со вздохом открыл ежедневник и вытащил сложенный втрое «Список Ленца»: перечень кандидатов, наиболее подходящих с точки зрения моего стального шефа. Если мои люди выпадали, всегда оставалась начальственная скамейка запасных.

Первой в списке значилась Таисия Глебовна Тавро – огромная, рыхлая, круглая, словно борец сумо, писательница-детективистка. Переплеты ее романов украшала, помимо фото, пистолетная эмблема «ТТ», а сюжеты авторше подкидывал, говорят, ее старший братец, еще более увесистый на вид, – третий человек в Генпрокуратуре. Книги мадам Тавро грамотно продавались и хорошо раскупались. Сам я дважды открывал ее творения и оба раза с ужасом захлопывал обратно. Зато супруга читала и похваливала. Правда, на следующий день в упор не могла припомнить даже имен главных героев.

Таисия Глебовна согласилась сразу, но меня это как-то не очень обрадовало: я решил, что детективная сестра прокурорского брата безумна, как мартовский заяц. Поскольку, дав согласие прийти на шоу и даже выразив обиду на наш канал – за то, что не звали раньше, – мадам Тавро пустилась в загадочные расспросы. Ее интересовало, как наши детки относятся к ГУЛАГу и не склонны ли они, допустим, к меткому бросанию яблок, помидоров, майонеза и, в особенности, сырых яиц. Яйца волновали толстуху почему-то превыше всего. Было в этом нечто раздражающе-фрейдистское. До сих пор я относился к учению венского гуру с большим скепсисом, но, похоже, старик знал свое дело. В любом случае, подумал я, мы ничем не рискуем. Если вдруг детективщица в отведенные ей минуты пустится в воспоминания о детской тяге к родителю, это тоже даст нам лишний всплеск рейтинга. А уж с Советом директоров пусть потом объясняется Иннокентий Оттович Ленц: в конце концов, мадам Тавро – его креатура. А я только подчинился насилию шефа.

Татьяна, главный режиссер «Угадайки», еще не успела уйти со студии. Мой звонок застал ее в дверях.

– Как вы там, Лев Абрамыч? – участливо спросила она. – Бок, наверное, все еще болит?

– В человеке все болит, кроме уха, – пожаловался я. – И бок, и плечо, и копчик, и душа. Но это уже мои личные трудности. Теперь я расскажу вам про ваши. Слушайте: в программе на завтра замена, придется перестраиваться на ходу. Гляньте, в «Списке Ленца» завтрашняя гостья – номер один. Авторица детективных романов. Та, у которой еще брат – прокурор.

Татьяна, настроившаяся на поп-диву, стойко перенесла смену основного блюда. Просто уточнила у меня формат новой героини.

– Широкий, естественно, – сказал я. – Вы что, ее не видели?

В стандартное сиденьице, приготовленное для анорексички Ираиды, рубенсовские объемы госпожи Тавро не вмещались принципиально.

– Ничего, я пойду сейчас одолжу кресло у «Школы злословия», – успокоила меня Татьяна, – и все будет готово. Останется только девочка Аня для утреннего «рояля в кустах». Вы еще не разговаривали с кем-то из Лаптевых, с Леной или Максимом?

– Максим этот уже звонил, обещал подъехать ко мне с минуты на минуту, – ответил я. – Кстати, он представился капитаном Лаптевым. Подскажите мне, Таня, если не секрет, – чего он капитан? Дальнего плаванья? Милиции?

– ФСБ, – обрадовала Татьяна, – но вы не беспокойтесь, Лев Абрамыч, я их с Ленкой десять лет знаю. Он парень скромный, тихий, не какой-нибудь там их обычный мордоворот…

Скромный парень Максим заехал к нам во двор всего на трех черных лимузинах – таких больших, что у нашего подъезда поместилось два, а третьему пришлось разворачиваться на боковой аллее.

Кавалькаду первой заметила в окно моя супруга. Она вообразила, будто это Ленц соизволил навестить больного. Хотя и знала, что мое начальство является к подчиненным только в одном случае: на похороны. И то лишь на протокольные десять минут – потрепать по щекам деток усопшего и промокнуть спецплатком слезы вдове.

– К тебе что, официальная делегация? – спросила жена, убедившись в своей ошибке. – Может, водку пора доставать?

– Лучше свари нам кофе, – находчиво ответил я. – Им спиртное нельзя, они на службе…