Валтасар - Михаил Ишков

Но не все выселенные решили отправиться на родную землю. Многие остались в Вавилоне, и среди них постаревший Балату-шариуцур.

В месяце аяру мне исполнилось семьдесят лет. Сказал Син-лике-унини, и Соломон повторил — человек одинок. Когда Нергал в упор глянет на тебя из бездны, когда зычно вскрикнет, не будет у тебя ни сына, ни брата. Каждому приходит срок, и посланец подземного мира Намтар, что значит «судьба», берет тебя за руку и ведет мимо живых, и никто не подаст тебе руки, ни сын, ни брат.

Но бродить по земле лучше вдвоем, ибо если один упадет, другой поднимет товарища своего. Горе тому, кто упадет, и нет рядом никого, кто поднял бы его. Также, если лежат двое, то тепло им; одному как согреться? Нитка, втрое скрученная, не скоро порвется. Увы, нет со мной любезной моему сердцу Луринду. Увел ее Намтар в тот самый день, кода пали Врата небес. Зычно вскрикнул, и лишил меня радости жизни. Жизнь не веселит — суеты много. Куда не бросишь взгляд, все злое да злое. Мальчишкой мне довелось видеть непостижимого Навуходоносора, сына Набополасара, любимца богов и бича Божьего. Юношей я упивался величием Вавилона, зрелым мужчиной провел много дней в горах Персиды. На закате дней мне приходится быть свидетелем бесчинств пришлых и горевать о судьбе родного города, ограбленного войсками Дария, сына Гистаспа, потомка Ахемена.

Служанка рассказала, что вчера между воротами Гишшу и воротами Забабы рухнула часть внешней городской стены. То ли подмыли ее последние два обильные паводка, то ли никто за эти годы не удосужился подремонтировать Немет-Эллиль, только случилось неизбежное. Что построено, то должно упасть. Так было и так будет. Как реки текут в море, и не переполняется оно, потому что все возвращается на круги свои, так и творенья рук человеческих должны пасть, ибо красуйся они вечно, не нашлось бы на земле свободного места, где можно было бы поставить ногу.

Род уходит и род приходит, а верхний мир пребывает вовеки. Восходит солнце и заходит солнце и вновь спешит к месту своему, где оно восходит. Все возвращается на круги свои. Так говорю я, все повидавший Нур-Син.

Записи наби Иеремии достались мне после смерти уважаемого Рахима, прозванного Подставь спину. Знайте, любопытные, что умение подставлять спину под тяготы общего груза, во исполнения долга перед государем, а также на потребу благосостояния семьи — любезное богам бремя. Без него трудно выжить, выстоять, сказать самому себе — меня гнули, но не сломали. Так тамариск убеждал пальму — сколько не ходи ветер к югу, сколько не буйствуй на пути своем, но сменится ветер и помчится к северу. Ветер возвращается на круги свои, как речные воды, устремившиеся в море, возвращаются к истоку, ибо как иначе были бы полноводны потоки, орошающие верхний мир?

Умер Рахим в одночасье, на пороге дома в день траура и светлой радости. В месяц абу новым правителем вавилонян по воле богов стал зять славного Навуходоносора полководец Нериглиссар. В те поры я был приближен ко двору и, хотя мой покровитель, царский голова Набонид, уроженец Харрана, впал в немилость и на ненадолго ушел в отставку, меня новый царь некоторое время держал подле себя, пока его сын и наследник Лабаши-Мардук не настоял, чтобы и меня, «собаку и прихвостня Набонида» убрали из дворца.

Я покинул царский музей и утешил моего отца, славного Набузардана, разрушителя храма в Урсалимму, которому новые власти тоже предписали закрыться в четырех стенах и без особого разрешения не выходить на улицу, ибо на «сыновьях его кровь сына Навуходоносора, царя Амель-Мардука».

Старик отложил привезенное из Египта, тростниковое перо, некоторое время сидел, посматривал в оконный проем, сквозь который в комнату проникал утренний свет, печалился. Задул лампу — комната наполнилась робкими рассветными сумерками.

Светало на глазах. Скоро встало солнце, его лучи окрасили стены домов резким оранжевым цветом. Воздух затрепетал, заколебались дали. Открылись разрушенные строения, часто, грудами мусора и щебня перегородившие улицу. Их было много. С ярусов Этеменанки, где когда-то селились соколиные семьи, теперь громадной стаей поднялось воронье и неспешно, ордой двинулись в сторону окружавших город полей и садов.

Нур-Сину припомнилось, как сразу после переезда в городской дворец маленький Валтасар всполошил стражу, придворных и самого Амеля-Мардука. Ранним летним утром мальчишка вышел во двор со своим охранником Рибатом, отцом Луринду, взобрался на крепостную стену и принялся расстреливать из лука ворон, отдыхавших на башнях. Шум поднялся небывалый, стража не могла ничего поделать с расшалившимся юнцом, а тот, выхватывая у Рибата стрелу за стрелой, казнил ошалевших, каркающих птиц. Сам правитель в домашнем халате выскочил на подворье. Вид его не предвещал ничего доброго. Губы подрагивали, пальцы сжаты в кулаки. Полумертвый от страха начальник стражи объяснил ему, что «мальчишка, видно, сошел с ума».

Амель-Мардук молча махнул рукой Валтасару — спускайся, мол! Тот сбежал во двор, без всякого страха глянул на раскрасневшегося, сопящего царя, спросил первым.

— Сможешь попасть?

Он указал на усаживавшихся на крепостные зубцы птиц и протянул царю лук.

Амель хмыкнул, принял оружие, наладил стрелу, прицелился и выстрелил вверх. К радости мальчишки одна из ворон, пронзенная в середине туловища упала на плиты. Валтасар захлопал в ладоши.

— Молодец! Тебя ждет награда. Я попрошу своего брата, царя Амеля-Мардука достойно одарить тебя.

Амель-Мардук захохотал басом, во весь голос, потом бросил лук и принялся хлопать себя по ляжкам. Начальник охраны позволил себе изобразить сопутствующую улыбку. Только Рибат, огромный, широкоплечий, спокойно взирал на веселящихся царевича и правителя.

Наконец Амель-Мардук заявил.

— Я и есть царь. Ты больше не буди меня в такую рань. Я назначу час для стрельбы.

Он глянул на лук, начальник стражи поднял его, протянул царю, Рибат подал стрелу. Амель приладил ее в боевое положение, долго целился, выстрелил. Птица с пронзенным крылом упала на двор.

Царь приосанился, глядя на Валтасара, добавил.

— Когда будешь охотиться, меня позови. Ты понял?

— Да, царь.

Сказать по правде, все они — и Амель-Мардук, и Валтасар, и Нериглиссар, и сын его Лабаши, в сущности, были детьми. Испорченными, порой наивными, порой жестокими, случалось, великодушными, но по большей части мелочными и злобными, позабывшими о Единосущном. Как мне кажется, только Набонид в этой компании правителей мог считаться повзрослевшим мужчиной, то есть размышляющим о главном, но и тот, в конце концов, погряз в суеверии, забыл о долге, поддался детским страстям и особенно ненасытному греху властолюбия.

Более всех я жалел о Валтасаре. Мальчик был неплохой, податливый. Из него мог вырасти надежный правитель, опора и щит Вавилона, однако случилось иначе, ибо сказал мудрый правитель Урсалимму Соломон — всему свое время.

Время рождать храбрых, и время растить негодных. Время полниться здоровьем и время заражаться дурными болезнями. Время добиваться славы и время копошиться в пыли. Время добывать хлеб свой силой мышцы своей и разума своего и время искать пропитание подаянием и угождением сильным.

Мальчику потакали, допускали до него не мудрых и достойных, а пришлых сирийцев, которые научили его по-своему служить Иштар. Убедили царевича, что его воля — закон. Напугали его — остерегайся могучих и никогда не противься воле того, кто сильнее.

Не учили его — умей терпеть, но говорили — во всем виноваты другие, пусть они терпят. Умей согнуть спину и дождаться своего часа.

Боже правый, Мардук светозарный, разве так сгибал спину Рахим? Разве он подличал и клянчил, разве пакостил и доносил? Разве шел на смерть по принуждению, а не по выбору?

Вскоре после смерти и несуразно пышных похорон Амель-Мардука, меня отставили от воспитания царевича. В последний раз мне довелось увидеть Валтасара перед отправкой в Лидию, куда Нериглиссар по совету моего покровителя Набонида решил направить меня с тайным поручением. Это случилось через сутки после того, как Валтасар приказал облить раба сырой наптой и поджечь. Интересно стало, велик ли будет факел. Напта, как рассказывали очевидцы, разгоралась худо, сильно чадила, так что молодой раб скорее задохнулся, чем погиб от ожогов.

С тягостным чувством покидал Нур-Син родной Вавилон, с разочарованием и ожиданием беды. О том ли мечталось после гибели Амель-Мардука, после тожественных шествий, после объявления о подготовке похода, который должен был состояться сразу после празднования Нового года и уборки урожая. Объявить-то объявил, а на север отправился спустя два года после утверждения его правителем страны, ибо все — суета. Слова правителя тоже.

До начала празднования Нового года и коронации Нериглиссар только и делал, что проводил смотры войску. Повсеместно твердил о том, что вернулось прежнее, славное время, когда о государстве заботились Набополасар и Навуходоносор. Приказал выбить табличку к коронации: «В мое правление да будут вознесены боги небес и земли. Старики пусть танцуют, юноши поют, женщины и девицы радостно выполняют женское дело и наслаждаются объятиями. Пусть голодные насытятся, жаждущие напьются, нагие оденутся». Но издать указы, подтверждающие права на землю тех, кто находился в армии, а также запрет на продажу этих участков за недоимки, так и не успел. Отремонтировать стену Имгур-Эллиль возле ворота Солнца-Шамаша не успел. Достроить второй мост через Евфрат не успел. Отобрать имения у придворных, сохранивших верность прежнему царю, перехватить собственность, которая досталась ему после смерти Амель-Мардука, выдать замуж свою дочь за сына эконома храма Эзиды в Борсиппе дней хватило, а вот для того, чтобы ограничить своеволие ростовщиков и наказать тех, кто гнал из дому жен и вдов воинов, руки не дошли.