Пять замерзших сердец - Лора Манель

Анаис

Пятница, 28 марта 2003 г.: приговор + одна неделя

Неделю назад моя жизнь стала кошмаром. Самая долгая неделя в моей жизни (такая же, как та, когда мою мать задержали, а потом арестовали).

Мне каждую ночь снятся кошмары. Я в толпе, и меня обшикивают (как Людовика XVI на эшафоте), у меня в руке пистолет, я готова стрелять. Чаще всего мне снится мама. Я вижу, как она убивает свою жертву, и это зрелище ужасает реалистичностью. Иногда она в маске, и я не уверена, что это она, в другие разы сомнений не возникает: она бьет и бьет женщину ножом. Расчленяет жертву. В одних версиях она оставляет части тела на месте, в других складывает их в мусорные мешки и разносит по разным местам… (наверное, я смотрю слишком много ужастиков, пора сделать перерыв, тем более что я сама теперь существую внутри хоррора).

Просыпаюсь утром – и не знаю, что настоящее, что нет, и несколько минут плаваю между снами и реальностью. Она, увы, всегда одинакова: мама в тюрьме, она это заслужила.

Сегодня утром, за завтраком, папа спросил, поеду ли я завтра на свидание в тюрьму. Я приняла его слова за глупую шутку. Мне и раньше-то не нравилось встречаться там с мамой, а уж теперь… да еще почти сразу после суда? Я не успела переварить новость и не думаю, что однажды приму то, что знаю о маме. Я зла на нее и буду злиться вечно. Окажись она передо мной, плюнула (в прямом смысле) бы ей в лицо, выкрикнула бы все плохое, что думаю о ней и ее поступке, назвала бы убийцей… Она не заслуживает ни нашей любви, ни нашего физического присутствия. Она все испортила. Тем хуже для нее. Пусть теперь расплачивается.

Всех этих слов я не произнесла, сказала только:

– Не хочу ее видеть.

Он не стал меня переубеждать.

Я добавила:

– Не понимаю, как ты можешь общаться с ней, ты…

Разве я не права? У мамы был любовник! Она ему изменила!!! Превратила его жизнь в руины. Зачем им встречаться?

Папа удивился. Думаю, он понял, к чему я веду, моргнул, подбирая слова, потом сказал:

– Сначала с мамой повидаются бабуля Жо и Флориан, потом я. Нам с твоей матерью есть что сказать друг другу.

Меня удивило это «с твоей матерью», потом я поняла, что до суда он говорил «мама» или «твоя мама». Ничего удивительного. Я заметила, что сама начинаю так ее называть. Мама – слишком нежное слово для убийцы.

Марк

Я не спал всю ночь. Во всяком случае, мне показалось, что в настоящий глубокий сон мой мозг так и не погрузился. Слишком много вопросов, мучений… всего слишком много. Постепенно появилась уверенность: я не буду ждать двадцать лет.

Не буду ждать Катрин.

Анаис

Воскресенье, 30 марта 2003 г.: шок после шока

Даже не знаю, с чего начать.

Вчера папа, Фло и бабуля Жо ездили на свидание. Я воспользовалась свободой и пригласила к себе Флавию и Жюстину. Мы впервые после приговора увиделись втроем вне стен коллежа. Было здорово. Новость о моем уходе облетела все классы и не слишком удивила людей. Придуркам придется найти для приставаний и издевательств другую жертву. В итоге я довольна, что сбежала. Теперь мне спокойно. Флавия спросила, как я это переживаю, и добавила, что ужасно по мне скучала. Я тоже. По ней, и по Жюстине, и, конечно же, по Максиму… Я им рада. Девчонкам даже удалось рассмешить меня, что было непросто.

Вечером мы ужинали втроем (бабуля уехала почти сразу, как всегда по средам). Я почувствовала, что папа сильно озабочен (но не желает этого показывать!). Фло рано отправился спать: тюрьма часто так на него действует, он становится совсем никакой. За едой он говорил о маме. Радовался, что ее увидел, у него явно стало легче на душе. Малыш как будто должен был убедиться, что она все еще жива… после приговора. Не понимаю, осознает ли мой брат, что в ближайшие двадцать лет будет видеться с любимой мамочкой в грязном боксе, что будущее темно и трудно. Он улыбался за ужином. Наивный ребенок…

Не хочу быть неприятной и жесткой. Хочу защищать его по мере возможности, даже когда он спросил, почему я не поехала. Я ответила: «Да немного разозлилась на маму». (На самом деле я ужасно зла!) «За глупость, которую она совершила?» – продолжил он. Я кивнула.

Когда Фло уснул, папа вернулся ко мне. Я не удержалась – спросила, как прошло с мамой. И он сказал три вещи. Вернее, взорвал три бомбы.

Если коротко, то:

1. Маму могут вскоре перевести довольно далеко, в женскую тюрьму.

2. Папа подаст на развод.

3. Папа больше не хочет видеть маму.

На этом, дорогой дневник, мы расстанемся, потому что я и сама пока что не осознала услышанного (три бомбы – это многовато).

Марк

Я мог бы подождать. Оттянуть момент. Но наша рухнувшая в одночасье жизнь определила стремительный порядок действий: я принял решение, сообщил об этом Катрин, признался Анаис.

Решение осторожно протискивалось ко мне в голову, пока не сформировалось окончательно: я не стану ждать Катрин двадцать лет. Если бы не существовало контекста «любовник – связь – супружеские измены», если бы наша любовь не оказалась запачканной и растоптанной, может, я бы принял другое решение. Приезжал бы на свидание каждую неделю, поддерживал Катрин и встретил бы ее на выходе, сколько бы лет она ни провела в тюрьме… Я бы ее ждал. Возможно! Терпел бы. Остался бы с ней. Ну так я думаю. Все-таки двадцать лет – умопомрачительно долгий срок. Двадцать лет эрзац-любви без общения наедине… Двадцать лет лишений и трудностей. Каково это – ждать женщину, не похожую на ту, в которую влюбился? Двадцать лет на обдумывание жизни под одной крышей с убийцей. Двадцать лет на попытку простить. Понадобилась бы безмерная любовь, чтобы все превозмочь и дойти до конца.

Такого чувства больше нет. Последние два года задушили его. Оно задохнулось. У чувств случилась клиническая смерть.

Контекст дела тоже все отягощал: она изменила мне и предала нашу семью. Совершила слишком много неприемлемых вещей, чтобы я остался любящим мужем-простаком, наивным до глупости. Я не откажусь от роли отца, но мужем ее не буду. Не испорчу себе