Кубанская Конфедерация - Василий Сахаров

— Зря улыбаешься, купец. Мои артиллерийские расчёты уже этой ночью обошли город с запада и теперь держат гирло под прицелом гаубиц, а на подходе к Нуфару почти полторы тысячи солдат нашего правителя генерала Мунтяну. Кроме того, с верховьев спускаются военные корабли, и если вы пойдёте к морю по Дунаю, то они вас нагонят и перетопят. Мы сильнее вас, а потому требуем, чтобы через час ваши суда отчалили и покинули территорию Румынии. В противном случае будем биться.

— Нет проблем, мы уйдём. Вот только хотелось бы знать, кто совершил налёт на Нуфару.

— Это турки.

— Трабзонцы?

— Нет, вражеский флот пришёл из Стамбула. Когда на городок налетели, здесь находилась одна из наших разведывательных групп. Бойцы смогли вырваться из Нуфару и прихватить с собой двух турецких аскеров.

— Вы говорите — Стамбул, но я слышал, что Босфорский пролив заблокирован упавшими мостами Керенского и частично заминирован.

— Теперь нет, пролив расчищен, так что появился проход в Мраморное море и Средиземноморье, и турецкие корабли пришли именно оттуда.

Я хотел задать другой вопрос, но Траяну остановил меня приподнятой ладонью и произнёс:

— Довольно. Хотите знать больше, снаряжайте экспедицию к Босфору. Пока мы с вами не враги, но и не друзья. Через час вы должны покинуть город, и это моё последнее слово.

Румыны повернулись к выходу, я кивнул своим бойцам, они пропустили их, и мы с Астаховым вновь остались одни.

— И что будем делать? — спросил капитан.

— Домой возвращаться и докладывать начальству о том, что не всегда и не везде мы самые крутые. Командуй погрузку на суда, уходим от этого городка, пока румынешки сюда свой фрегат не подтянули.

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 1.10.2063

В столицу я добрался уже глубокой ночью. С неба лил дождь, кругом сырость, с реки задувает промозглый ветер, и настроение препаршивое. С одной стороны, я жив и здоров, после долгого отсутствия возвращаюсь домой и должен радоваться. Но как ни посмотри, наш поход за море прибытка не принёс, а траты на обеспечение экспедиции были солидными. Как‑то привык я к тому, что все и всегда у меня получается, а тут такая оплеуха. Неприятно, однако. Впрочем, деньги — пыль, заработаю ещё, главное, что есть место, где мне всегда искренне рады и где меня ждут близкие люди.

О том, что мы с Астаховым пролетели, наше начальство уже в курсе, и Ерёменко велел пару дней не суетиться и отдыхать. Разборы полётов, то есть морских приключений, будут производиться позже. А потому на некоторое время все дела и проблемы можно отставить в сторону и пожить спокойной мирной жизнью, так что прочь уныние и здравствуй дом, милый дом.

Машина остановилась перед воротами особняка, и сигнал автомобильного клаксона перекрыл шум дождя. Створки ворот разошлись в стороны, и джип въехал во двор. Я выбрался из салона, зябко поёжился и плотнее запахнул чёрный плащ‑штормовку, по случаю приобретённый в Новороссийске. Ко мне сразу же подошёл с зонтом Лист, бывший гвардейский пулемётчик, который как‑то незаметно возглавил охрану моего жилища. Мы прошли под навес освещённого крыльца, я пожал ему руку и спросил:

— Как тут у вас?

— Порядок.

— Что нового?

— Новостей много, — ответил он. — Но если основное, то у нас гости.

— Кто?

— Кара с жёнами. Сегодня утром он с неофициальным визитом прибыл в столицу и остановился у нас. Я возражать не решился, всё же Марьяна Николаевна ему дочь, а ты, командир, зять.

Лист вопросительно посмотрел на меня, и я его действия одобрил:

— Правильно поступил. Что ещё?

— Лихой и Умный уже два дня нервничают. С нами общаться они не желают, и ты это знаешь. Что происходит, мы не понимаем, но охрану я усилил, и бойцы настороже.

— Есть основания для беспокойства?

— Явных признаков нет, но мы перестраховываемся.

— Как щенки?

— Нормально. Чего им сделается? Растут как на дрожжах, так что по весу и росту скоро как телята будут.

— О том, что псы имеют разум, кто‑нибудь уже догадался?

— Нет, домашние изначально про это не знают, а у нас рот на замке. Понимаем, что к чему.

— Отлично.

— Ну, как службу тянуть, нас учить не надо. — Бывший пулемётчик пожал плечами.

— Больше ничего?

— По дому — да, всё по‑прежнему. Как только ты во двор въехал, служанки хозяйку разбудили, так что наверняка ждёт. Есть несколько городских новостей, но это не срочно.

— Да, это не к спеху. Спокойной ночи, Лист.

Я направился в дом, а мне вослед донеслось дружелюбное пожелание начальника охраны:

— И тебе того же, Мечник.

Войдя в особняк, я скинул плащ, прошёл в гостиную, и здесь меня уже ждала жёнушка, которая за то время, что я её не видел, довольно заметно округлилась. Всё же пятый месяц беременности заметен. Она подошла вплотную, прижалась к моей груди и сказала:

— Здравствуй, любимый.

— Здравствуй, милая. Как ты?

— Всё хорошо. Ты сильно с дороги устал или, может быть, поужинаешь?

— Перекусить не помешает, а то весь день на ногах.

— На стол уже накрывают, мой руки и проходи к столу, тем более что у нас отец гостит и он хотел бы с тобой переговорить. Ты ведь не против, что он у нас остановился?

— Нет, конечно, не против, — как можно мягче и теплее улыбнулся я ей.

Поцеловав свою женщину и разомкнув объятия, я поднялся к себе, привёл себя в порядок, переоделся в чистую одежду и направился в столовую. Там уже сидел мой тесть, знаменитый наёмник по кличке Кара, он же Николай Буров. Старый воин расположился под неяркой лампой, просматривая одну из столичных газет, и, как только я вошёл, поднял на меня глаза. С тестем мы не виделись всего полгода, но внешне Кара очень сильно изменился. Надо сказать, не в лучшую сторону. Раньше это был живчик с горящими глазами и шальными идеями в голове. Теперь же передо мной сидел самый настоящий старик. Голова его стала абсолютно седой, на лице прибавилось резких морщин, и что сразу бросилось мне в глаза — это пустой рукав левой руки.

«Вот так так, — мелькнула мысль, — наверное, это лето наёмнику дорого обошлось».

— Привет, дядя Коля.

Я обратился к Бурову так, как обращался в старые времена, будучи одним из его приближённых бойцов, родственник всё же.

— Салют, Саня! — Голос Кары, так же как и внешность, претерпел серьёзные изменения, стал сухим и каким‑то надломленным.

Присев напротив него и глядя в глаза человека, которого узнавал с большим трудом, я спросил:

— Что, родственник, худо было?