Земля под ее ногами - Салман Рушди

В такую жару не только Вина, но и Стэндиш легко готов поверить любому слуху, поверить во что угодно, даже в то, что прислал им эту папку не простой смертный, а некое божество, в час, когда оно было низвергнуто, ощутившее свое некое родство с «VTO», — может, это даже сам мудрый Шугден-защитник прислал им сей бесценный дар.

В папке — неопровержимые доказательства — в виде факсимильных копий документов, чеков и т. д., надлежащим образом заверенных нотариусом, — того, что всем хорошо известный господин Юл Сингх, индиец, проживающий за пределами страны, тот самый Юл Сингх, который проявлял постоянный интерес к американским подпольным культам и движениям, Юл Сингх, убежденный рок-н-ролльщик, позиционирующий себя как истинный космополит, человек светский, без каких-либо религиозных предпочтений, живущий по западному образцу, Босс Юл, крутейший из крутых, — так вот, этот Юл Сингх, фанатик, тайный последователь культа Вагахвале, долгие годы был финансовой опорой и снабжал оружием и боеприпасами террористическую группировку сикхского националистического движения, лидеры которого были недавно убиты в Амритсаре, а теперь, уже из могилы, осуществили свое страшное возмездие.

Не была ли эта посылка посмертной местью Пилу своим убийцам?

Вина и Стэндиш сидят в прохладе кондиционера и в полной растерянности размышляют об этом даре, который только что преподнесла им Индия, этот величайший из всех богов из машины. А за стенами гостиницы, всего в паре миль вниз по дороге, жаждущая крови толпа, подстрекаемая чиновниками из правящей партии, вершит резню ни в чем не повинных сикхов.

Малл Стэндиш, человек тонкий и мыслящий, настолько потрясен врученным ему подарком, что позволяет себе высказывание, которое в данных обстоятельствах можно было бы счесть признаком дурного вкуса: «Чем больше я узнаю Запад, — говорит он, — тем больше убеждаюсь, что все лучшее в жизни приходит с Востока».

Когда в лесу падает большое дерево, можно выручить деньги от продажи дров. После того как Стэндиш по возвращении в Нью-Йорк посылает некоторые фотокопии попавших в его распоряжение материалов на домашний адрес Юла Сингха (из соображений конфиденциальности), глава звукозаписывающей компании приглашает его на Парк-авеню выпить и встречает у лифта — спокойно, без малейших признано ненависти.

— Твоя взяла, — сразу признаёт он. — Я называю это хорошей работой. Я всегда говорил этим малышам, что им повезло с тобой. Человек носит множество масок, и лишь некоторым удается снять их все. Преступник и сыщик, шантажист и его жертва крепко повязаны между собой — редкие супружеские пары могут похвастать столь крепкими узами. Они прочнее стали.

Крепче ваджры, думает Стэндиш. Горы и громы.

— Жена читает мне почту дома, — добавляет Юл, — а значит, нет нужды объяснять тебе, что я чистосердечно признался ей во всем, теперь она всё знает.

Он ведет Стэндиша в просторную комнату, стены которой увешаны предметами, представляющими интерес для этого любящего Индию человека: здесь серебряный чепрак слона, растянутый и помещенный в раму; маленькие бронзовые Натараджи[256], головы гандхарвов[257]. Мари-Пьер д'Ильер — в дальнем конце комнаты, она стоит неподвижно, в руке — узкий, как флейта, бокал с шампанским. Ее темные волосы гладко зачесаны назад и, собранные низко на затылке в узел, ложатся на ее длинную, теперь уже слегка высохшую шею. Она высокая, худощавая, полностью владеющая собой и ничего не прощающая. Она заставляет Стэндиша почувствовать себя тем, кем он, вероятно, и является, — шантажистом, хуже того — грабителем, отнявшим у нее всю радость жизни.

— У меня к вам лишь один вопрос, месье Стэндиш, — говорит она с легким французским акцентом. — Вам и вашим подопечным теперь выплатят огромную сумму денег, действительно огромную — такое богатство даже во сне не приснится. (Слова «вопрос» и «огромную» она произносит по-французски.) Так вот, я хочу знать: если вам будет предложена хорошая цена, вы купите моих коров? Мне всегда не нравилось, что мы занимались молоком, но в конце концов я полюбила своих гольштинок. Уверена, вы идеально подходите для этого бизнеса. Молокодоение и так далее.

Руки слепого мужа и всевидящей жены на мгновение соприкасаются. И в этот самый момент, когда употребленное Мари прошедшее время звучит в ушах Стэндиша погребальным звоном, он понимает, что сказал жене Юл Сингх о своих намерениях и что она пообещала в ответ.

— Пожалуйста, сюда. — Юл Сингх подводит его к столу, на котором разложены бумаги. — Документы составлены задним числом; ни один исполнитель в мире еще не работал на таких условиях. К тому же они получают статус особого благоприятствования. Пожалуйста, не торопитесь и внесите любые изменения, которые сочтете нужными.

Закончив читать, Стэндиш достает ручку и ставит множество подписей. Юл Сингх уже всё подписал.

Стэндиш встает, чтобы уйти.

— Не можем ли мы, — бормочет Мари-Пьер д'Ильер, — учитывая эти документы, достичь какого-либо соглашения?

Бык — на коленях, в ожидании coup de grâce[258].

— Нет, — отвечает Стэндиш. — Мне жаль. Вы должны понять, что меня здесь просто использовали и людей я этих не знаю. Если я не буду предпринимать никаких шагов, они непременно предадут огласке содержание этих документов иным способом. Так что я не могу вам помочь. Что же касается молочного стада, то да, это предложение нас заинтересовало, — конечно, если цена нас устроит.

Он оставляет их, где-то далеко, в самом конце просторной комнаты их жизней, потягивающих шампанское «Кристал», словно это яд. «Цикута», — думает Стэндиш, лифт закрывается, и он спускается вниз.

Об их смерти (слишком много снотворного) объявляют на следующий день. Некрологи пространны и выспренни, подобно некрологам звезд. Новость об улаженных разногласиях между компанией «Колкис» и «VTO» замалчивают в течение двух недель, в знак уважения к гению скончавшегося.

Интересно, что документы, свидетельствующие о его причастности к движению сикхов, так и не были преданы огласке, несмотря на то что Юл Сингх в прощальном письме к совету директоров «Колкис», объясняя свои действия, упомянул об их содержании. Обнародование этого послания было явно не в интересах компании. Стэндиш предпочитает не говорить о том, что ему известно, и никто другой не пытается сделать это вместо него. Очевидно, некто, предоставивший эти документы в его распоряжение, вполне удовлетворен и не собирается преследовать Юла Сингха в мире ином.

В «Острове удовольствий Сэма» столик Крутого Юла остается свободным в течение целого месяца, охраняемый от глупых и невежественных посетителей устрашающей фалангой Сингхов. В течение этого месяца персонал «Острова удовольствий» следит за тем, чтобы под рукой у отсутствующего Юла всегда были «Manhattan on the Rocks» и сигара «Кохиба».

Ну а потом жизнь города возвращается в прежнее русло.

14. Полная катастрофа

Прежде чем рассказать о радостном, еще немного о грустном. Маллу Стэндишу не довелось долго наслаждаться своей победой. Вечером, накануне своего исчезновения в 1981 году, он допоздна работает в офисе и в полночь звонит Ормусу и Вине, чтобы устроить им разнос. Стэндиш, никогда ни о чем не просивший для себя, ругает их на чем свет стоит за то, что они делают со своей любовью, — отложенной на потом, замершей в стоп-кадре, любовью, заслонившей его собственные чувства. «Десять лет уже почти истекли, — говорит он, — пора вам обоим прекратить валять дурака. То, что ты не мог ответить взаимностью на мои чувства к тебе, — обращается он к Ормусу, — это моя проблема, и я с ней справлюсь. (На самом-то деле он плохо справляется, но стоически переносит свое горе, как английский джентльмен, каковым он не был. Он научился владеть собой, что очень шло к столь любимым им костюмам с Севил-роу). Но промотать остатки столь бесценного дара, каким является ваша любовь, — продолжает он отчитывать их, — уже и так потеряв много времени, этого я бы никогда вам не простил. — И, обращаясь к Вине, добавляет: — Эта неопределенность убивает меня. Да — нет, да — нет. Вступай, черт возьми, в игру. И позволь сказать, что, если ты этого не сделаешь, я тоже могу умереть от разочарования, а если это произойдет, если есть все-таки свет в конце этого знаменитого туннеля, может быть, я вернусь и направлю этот свет тебе прямо в глаза. Если нужно, я стану привидением, надену балахон и буду выть, только чтобы заставить тебя сделать верный шаг».

На следующий день все разнообразие его жизни сведено к банальному финалу плохого детектива: разгромленный офис, разбитые окна, запустение. Чуть-чуть, совсем немного, крови на ковре: возможно, кровотечение из носа. Сломанная трость. И уж полная неожиданность — на столе, в открытом блокноте, обнаруживают записку, очень похожую на предсмертную: Самоубийства наиболее часты весной. Когда весь мир вокруг влюблен, отсутствие любви в твоей собственной жизни ранит всего сильнее. С чего это вдруг человеку писать такое, а потом устраивать в офисе погром, бить себя в нос, ломать свою трость и бесследно исчезать? «Это вовсе не предсмертная записка, — заявляет полицейским Вина, — это дневниковая запись. Он как раз говорил с нами по телефону о любви, и, думаю, это расстроило его. Но он не из тех, кто может покончить с собой. Он был настоящим борцом, человеком, умевшим побеждать».