Пять замерзших сердец - Лора Манель

Анаис

Воскресенье, 4 марта 2001 г.: нет желания возвращаться

Я хотела бы провести всю жизнь в бабулином доме у моря. И никогда не возвращаться ни в коллеж, ни в наш дом с клеймом (ну, с плохо закрашенным клеймом!), где кажется, что мы все – убийцы: зря, что ли, буквы надписи такие громадные. Моя мать не убивала «болотную женщину»… и мы не убивали (зачем писать гадости на нашем доме, ее же там больше нет?). Хочу сказать тому, кто это сделал: если вы метили в маму, написали бы УБИЙЦА на тюремной стене в Сенте (может, его бы тоже заперли, вот было бы здорово…), а еще лучше – УБИЙЦЫ, ведь внутри их наверняка много!!!

Вообще-то, в пятницу мне было хорошо одной дома… Папа попросил меня никуда не ходить, но во второй половине дня я увидела в окно людей, которые пялились на наш дом и тыкали в него пальцами, некоторые зажимали рты ладонями (интересно, разинутый или широко улыбающийся?)… Я не выдержала, вышла на улицу и увидела это слово. Кто-нибудь знает, какого оно рода, мужского или женского? У него нет женского рода, как у слова «пожарный», потому что это мужская профессия. Еще один повод не считать убийцей мою маму.

Завтра я в коллеж не пойду. И мне все равно, разрешит папа или нет. Не хочу их видеть – всех, кто и на меня смотрит как на настоящую убийцу! Хочу снова стать Анаис. Симпатичной девчонкой, которую все любят. Я больше не могу носить клеймо «дочери арестантки» и переносить любопытствующие, насмешливые и даже сочувствующие взгляды. Я туда не пойду.

Флориан

Воскресенье, 4 марта 2001 г.

Дорогая мамочка!

Я очень по тебе скучаю, вот бабуля и сказала: «Давай мы ей напишем!» Я говорю, а она записывает.

Красивую открытку я выбрал, правда? Тебе понравился ослик в штанишках с острова Ре? Мы с тобой таких видели, помнишь?

Скорее бы нам увидеться, я устал ждать.

Папа и бабуля о нас заботятся. В школе все хорошо, но уроки лучше делать с тобой, чем с Мартиной.

Целую.

Флориан

Марк

Понедельник, рабочий день. Ни один день нашей жизни не остался прежним, каким был раньше.

Звонит телефон, я снимаю трубку.

– Господин Дюпюи?

– Да, слушаю вас.

– Я из родительского совета коллежа, в котором учится ваша дочь. Анаис сегодня утром не пришла на занятия.

Я с трудом сглатываю.

– Не понял…

– Анаис нет в коллеже, и я решила проверить, в курсе ли вы и не случилось ли чего, ведь в пятницу вы нас предупредили, а сегодня нет. Учитывая обстоятельства, я могу понять, почему вы решили некоторое время подержать дочь дома, просто хотела убедиться.

– И правильно сделали. Тем более что я был не в курсе. Вчера вечером Анаис сказала, что не хочет завтра идти на занятия, но я высказал категорическое несогласие, и сегодня утром она ушла в обычное время. Наверное, почти сразу вернулась…

Комитетская дама высказывает надежду, что Анаис дома в безопасности, и я чувствую тревогу пополам с гневом. Мы прощаемся, и я звоню домой. Анаис не отвечает. Беспокойство усиливается, и я делаю еще одну попытку: если дочь не снимет трубку, кинусь на поиски. Слава Богу, ответила. Видимо, поняла, что не в ее интересах испытывать мое терпение… Она признается, что прогуляла. Я отругал ее – такой суровой выволочки она не получала очень давно – с того дня, как во время празднеств в честь 14 июля спряталась за машиной, «чтобы посмотреть на вашу реакцию»! Я сказал, что она обманула мое доверие, повела себя безответственно и до смерти меня напугала, да еще и в такой тяжелый момент. Она просит прощения, я кричу, пресекаю любую попытку возразить или торговаться: «Завтра пойдешь в коллеж, и, раз ты такая безответственная, я сам тебя отвезу!» Она расплакалась, я в ярости швырнул трубку на рычаг. Во мне говорил страх, он доминировал над всеми остальными чувствами. Я уже в некотором смысле потерял Катрин… Я не могу допустить, чтобы у меня отняли Анаис, которую люблю больше жизни. Я думаю о жене: совершила она убийство или нет, не имеет значения, я все равно виню ее в наших несчастьях. Ничего не могу с собой поделать. Она оставила меня одного с двумя детьми. Я со стыдом осознаю, как много она для них делала, а я почти во всем полагался на нее. Теперь я должен управляться сам. К счастью, мне помогает Жозетта, но… по сути, я все равно один. Я должен быть отцом, олицетворять собой родительский авторитет, следить за их учебой и одновременно оставаться папочкой, папулей, который всегда поддержит и приласкает. Я должен раздвоиться, не имея возможности не то что увидеться с Катрин, но даже поговорить с ней по телефону. Чтобы она сказала, какой выход наметила бы? Позволила бы Анаис пропустить неделю занятий? Что посоветовала бы дочери, чем помогла бы? Я всего лишь беспомощный папаша… И одинокий мужчина. Мне не хватает Кэт, наших разговоров после ужина, когда дети наконец уснули, и множества сообщений, которыми мы обменивались по сто раз на дню. Мы больше не засыпаем и не просыпаемся в объятиях друг друга. Кэт увели полицейские. Ее нет уже неделю. Это напоминает похищение.

Анаис

Вторник, 6 марта 2001 г.: скажем прямо – вынужденное возвращение

Итак, папа сегодня заставил меня вернуться в коллеж. Ему, мягко говоря, не понравилось, что я вчера прогуляла.

«Тебе тринадцать, что же будет дальше?!» Он не понимает, что все в моей жизни пошло насмарку?

Папа привел угрозу в исполнение: довез меня до ворот коллежа (позорище!), дождался, чтобы я вошла и поздоровалась с теткой из школьного комитета. Он бы еще за руку меня привел! СТЫДОБА.

День выдался тот еще. А он думал, побеседует с надзирательницей и все устроится? Все вышло ровным