Гарем. Реальная жизнь Хюррем - Колин Фалконер
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
До Сулеймана доходили слухи как из дворцовых коридоров, так и с базарных рядов, что Селим – горький пьяница. Его не по годам обрюзгшая и неуклюжая фигура, можно сказать, сделалась излюбленным предметом для насмешек.
Теперь, вглядываясь в лицо сына, Сулейман понимал, что в данном случае слухи не были преувеличены. Воистину сложение Селима выдавало в нем пламенную страсть к вину. Щеки и нос его были оплетены зловещей багровой паутиной полопавшихся сосудов.
– Слышал слухи о Мустафе? – спросил Сулейман.
– Слышал, и ни капли не сомневаюсь, что все так и есть.
«Еще бы тебе сомневаться», – подумал Сулейман.
– С этим мы разберемся позже, в Актепе. Сейчас у меня к тебе один вопрос: если бы я вдруг отдал Мустафу на растерзание бостанджи, тебе бы пришлось со временем взвалить на себя бремя Османов. Как ты думаешь, способен ты его вынести на своей шее, Селим?
Селим просиял:
– Я же твой сын. Я рожден для этого!
– Ничего еще не решено, – сказал Сулейман. – Если Мустафа будет признан виновным в измене, встанет вопрос о моем преемнике, и выбор будет между тобою и Баязидом.
«И зачем только Аллаху было угодно отнять у меня Мехмеда? – мысленно возроптал он. – Даже повидаться мне с ним перед его смертью не дал. Всего-то год дал прослужить ему моим наместником в Манисе – да и прибрал к себе за неделю, наслав мор».
– Я сюда прибыл с целью спросить у тебя, – сказал он, – воистину ли ты считаешь себя способным возложить на себя всю полноту бремени моего? Доселе ты едва ли мог считать себя достойным столь великой чести, судя по твоим заслугам.
Селим нахмурился:
– Я готов, отец.
«Не выглядишь ты готовым», – подумал Сулейман. Ему вообще с трудом верилось, что Селим его сын и носитель имени столь великого воина, как его отец.
Может, была в этом и его вина: мало внимания уделял ему в детстве. Он ведь изначально связал свое будущее с Мустафой, а теперь поздно было что-то переигрывать. Селим вырос без его присмотра таким, как есть.
– Ну и что ты собираешься делать? – спросил его Селим.
– Я должен переговорить с Мустафой.
– Он тебе скажет все, что ты пожелаешь услышать. Известно же, что он – порождение Гюльбахар.
– Кого бы я ни избрал в наследники, я не желаю кровопролития после себя! И тебе с твоими братьями дóлжно прийти к согласию и уважать мои решения!
– Конечно, отец.
– Дай мне слово!
– Вот оно! Единственное мое упование – служить Османам.
«Эх, если бы только Мехмед тогда не умер, – думал Сулейман. – Все так любили Мехмеда. Будь он жив, и споров бы не было, а я мог бы спокойно сойти в могилу… Итак, следующий разговор мне предстоит с Мустафой. Молю Аллаха о том, чтобы дал мне принять единственно верное решение».
Глава 91
Сулейман воссоединился со своей армией на равнинах под Актепе. Он велел водрузить штандарт с семью конскими хвостами при входе в царский шатер и отправил гонца с приказом Мустафе незамедлительно явиться и предстать перед ним.
И ждал до глубокой ночи, нервно теребя ковер.
– Милости ради, не езди ты туда!
Мустафа взял мать за руку.
– Султан велит явиться. Если ослушаюсь, он сочтет это за бунт.
– А если явишься к нему, так и подавно обвинит в бунте, только защитить там тебя будет некому.
– Это мой единственный шанс прямо сказать отцу, что меня лживо оговорили.
– Если бы он хотел правдивых ответов, то почему бы ему сразу не явиться сюда и не спросить с тебя самому? Зачем он прежде отправился в Конью?
– Не знаю.
Гюльбахар вскочила на ноги и отвернулась, пытаясь скрыть слезы отчаяния, которые опять показались на глазах, как уже не раз в эти дни.
– Да пусть обвиняют тебя в чем хотят. Доказательств-то нет.
Мустафа подумал, не рассказать ли ей о письме и своем разговоре с Рустемом? Решил, что не стоит.
– Янычары же уже провозгласили меня своим предводителем. Где мне еще чувствовать себя в безопасности, как не среди них?
– Здесь! Тебе безопаснее оставаться здесь, в собственной крепости, подальше от Сулеймана и Рустема.
– Превыше всего мой долг повиновения отцу. Он меня призвал, и я к нему отправлюсь.
– А что, если там тебя ждет не отец, а одни лишь его бостанджи?
– Он дал мне жизнь и вправе меня ее и лишить.
– Нет! Он не вправе! Я тебе тоже жизнь дала: выносила, родила, вскормила грудью, вырастила. У него нет права отнимать тебя у меня. – Гюльбахар согнулась пополам, не в силах более сдерживать рыдания. Мустафа вскочил и подхватил мать под руки, не дав ей упасть, нежно обнял и отвел на диван.
Сын нежно побаюкал ее на руках.
Наконец шепнул:
– Мне пора идти.
Гюльбахар вцепилась ему в руки, будто в надежде выжать из него сок неповиновения.
– Возьми султанскую власть! Довольно ждать! Достаточно одного твоего слова, и янычары встанут и пойдут за тобой. Ведь нет никакой нужды в кровопролитии. Твой дед просто сместил своего отца с трона и выслал его. Это все в рамках закона.
– Я не могу так. Это невозможно. Я скорее умру, чем обесчещу свое имя перед всеми князьями мира и запятнаю свою душу перед Всевышним.
Его с этого ничем не свернешь, и мать это знала. Спор этот шел у них уже долгие годы. Ведьма победила. Жизнь же так проста, если не веришь ни во что, кроме самосохранения.
– Какой из меня будет царь, если я отдам саму свою душу за царство? Я буду править без стыда либо не буду править вовсе.
– Значит, ты дурак.
– Отец не причинит мне вреда, мать. Он – человек чести, как и я.
Гюльбахар позволила ему поцеловать свою руку. Проводила его глазами до двери, понимая, что никогда его больше не увидит.
Когда сын ушел, слез у нее больше не осталось – все выплакала. Она села у окна и молча глядела на звезды, колесом катящиеся через лик земли к новым завтра, – беспомощная в своей тюрьме, сокрушенная собственной судьбой.
Лагерь пребывал в тишине.
Дым сырой пихты лип к воздуху. Телеги водовозов скрежетали ободами по разъезженным колеям. Овец гнали в клубах удушливой пыли