Никто, кроме президента - Лев Гурский

А еще в Москве-Садовой, злобно додумал я прежнюю мысль, особым императорским рескриптом будет категорически запрещено садиться за руль старухам. И для нарушительниц – самое суровое наказание: конфискация телевизора, кресла-качалки и вязальных спиц.

65. ШКОЛЬНИК

– Какого черта! – Я вырвался и сердито повернулся к шутнику.

Стоило мне его разглядеть, как все мои болячки – копчик, ребро, нога, ухо – предательски напомнили о себе. Клянусь, раньше я никогда его не видел. Однако сразу почувствовал в нем угрозу.

Чем-то неуловимым, никак не поддающимся словам, тип смахивал на двух вчерашних гегемонов. Но только в другом формате, более серьезном. Впрочем, нет, наоборот: те двое были лишь слабыми набросками, эскизами к этому. Те выглядели молодыми дворнягами, злобными и драчливыми. Этот – элитным волкодавом. Та парочка могла покалечить. Этот – убить.

– Школьник Лев Абрамович? – осведомился он.

– В чем дело? – Я прижался к стене и стал медленно-медленно, миллиметр в час, двигаться к ближайшей двери. – Что вам нужно?

Глупо было надеяться, что кто-нибудь придет мне на помощь. При наличии лифта у нас по лестницам ходят довольно редко. По этой – тем более. А на этаже, за дверью, сейчас еще шумней, чем во время школьной переменки. Наших деток мне не переорать.

– Школьник, – сам себе объявил волкодав и ухмыльнулся. Не злобно, не угрожающе, а так, почти равнодушно. – На ловца и зверь бежит. Если будешь трепыхаться, умрешь медленно и плохо. Если оценишь сервис, то быстро и хорошо. Ничего личного, это такая работа. Ты недавно обидел кое-кого.

– Кого? Тетю или дядю? – на автомате спросил я. Я вдруг решил, что киллера могла бы нанять Таисия Тавро. Кроме нее, я вроде никого больше не трогал. Да и Таисию обругивал только мысленно.

– Ты смелый, Школьник, – заметил волкодав. Одну лапу он упер в стену, отрезав мне путь к отступлению, другую положил мне на горло. – Ему жить осталось всего ничего, а он все юморит. Ценю смелых… Дядю, Школьник, дядю. Небольшого, но жутко умного…

Волкодавья лапа начала сминать мое горло, и я, при всем желании, не мог трепыхнуться. Мысли в голове потекли с черепашьей скоростью. Страха уже не было, осталось одно вялое отстраненное любопытство. Неужели – меня – вот так – запросто – возьмут – и – тихо – задушат? Неужели – меня – сейчас… Странно – почему – меня – душит – волкодав? За что – волкодав? Я не волк по крови… Я не… Лапища давила все сильнее, и в какой-то момент сделалось уже не больно, а хорошо, приятно, мирно…

И я почти разозлился на суматошного человека, который – с воплем: «Мужики! Вы чего? Сдурели?» – возник на лестнице и испортил все умиротворение, бесцеремонно кинувшись нас разнимать.

Человек был Бубой Кудасовым. Его усилия оторвать волкодава от меня выглядели, конечно, смехотворными. И все-таки чужие пальцы на моем горле недовольно ослабли. Не до такой степени, чтобы я сумел вырваться из-под тяжкой лапы. Но уже настолько, чтобы в мозгах у меня чуть-чуть прояснилось. И я вновь сообразил: мне не нравится умирать. Занятие так себе, на любителя. Не хочу.

– Ты кто такой? – полуобернувшись к Бубе, спросил убийца.

Что мне в Кудасове нравится, так это его счастливое убеждение в своей звездности. Для Бубы все рейтинги врут, все телекритики – болваны, а все граждане, пуская слюни, по вторникам смотрят его шоу. И потому обязаны знать его в лицо.

– Не узнаете? – изумился Буба. Даже приостановил свою попытку нас разнять. – Вы что? Я же ведущий программы «Щедрость»!

– А-а-а, тогда ясно, – протянул волкодав и коротким ударом локтя поддых отшвырнул Кудасова на пол. – Значит, так. Еще гавкнешь, и тебя я тоже придушу. Лежать и молчать!

– Почему это я должен мол… ай! – удивленно начал лежащий Буба и за свои слова тут же поплатился.

Мой убийца достал его точным и мастерским ударом ноги в бок.

– Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак, – проникновенно сказал он мне. – У людей, Лев Абрамович, никакой четкости, никакого понимания момента. Собаке приказали лежать – она лежит, скомандовали: «Голос!» – она лает. А человек? Сколько ты его ни дрессируй, он не въедет, что надо слушаться…

– Не повезло тебе, Фокин, с людьми, – раздался знакомый глуховатый голос.

В то же мгновение я оказался вдруг свободен.

Пальцы с горла исчезли. А сам волкодав, получив сильнейший удар, изумленно крякнул, отлетел далеко на ступеньки лестницы и затих.

Все случилось так быстро, что смахивало на ловкий кинофокус: секунду назад нас тут было только трое, а теперь внезапно добавился еще один.

Четвертым был главный герой сегодняшний программы. Человек в маске. Ах я, балда! Из-за предэфирной суеты я впервые в истории «Угадайки» забыл предупредить гостя, что во время рекламных пауз ему нужно оставаться на балкончике. Господи, ну какой я молодец, что забыл! Да здравствует рассеянность!

А Волин уже повернулся к Бубе и сказал, протягивая ему руку:

– Не лежите, поднимайтесь. Вы кто такой?

Мало того, что бедняге Кудасову сегодня врезали ни за что. Уже второй раз за последние пять минут его угораздило наткнуться на человека, который не знал его в лицо! Двойной удар – по корпусу и по самолюбию.

– Я ведущий программы «Щедрость», – печально объявил Буба.

Он кое-как поднялся с места и стал отряхиваться. Эту лестницу у нас моют, увы, не слишком тщательно. Вип-персон здесь не водят.

– Очень хорошо. – Сказав это, Волин принялся возиться с завязками маски. – Вы поступите крайне щедро, если возьмете мою маску… сейчас я ее сниму… и второй раунд посидите вместо меня. Потом я вернусь. Мне нужно потолковать с этим любителем собак… Лев Абрамович, вы не против временной замены?

– Конечно, это категорически не по правилам, – признал я. – Но сегодня у нас все не по правилам. Буба, ты слышал, о чем тебя просят? Бери у Павла Петровича маску, надевай и дуй на наш балкончик. Я тебе потом все объясню. И скажу подробное спасибо.

– А почему это я должен участвовать в чужом шоу? Что, у меня своих дел нету? У меня… – заартачился было Кудасов, но тут Волин справился, наконец, с завязками. Буба посмотрел на него, тотчас же поперхнулся, вытаращился, расправил плечи и объявил: – Да! С удовольствием! Почту за честь! Служу отечеству!

Затем его как ветром сдуло. Я кивнул Волину и вышел следом, прикрыв дверь на лестницу. Шея у меня болела – наверняка будет синяк. Курить хотелось страшно, но эту неприятность мы тоже перетерпим. Главное, я остался жив, а мог ведь умереть. Новость следовало хорошенько осмыслить в спокойной обстановке – то есть после эфира. И еще было бы неплохо понять, откуда здесь взялся Фокин и за какого обиженного дядю он чуть не свернул мне шею. Пускай мне кто-нибудь объяснит и это. Но тоже не сейчас. Пока мне надо продолжать шоу – вот мое дело номер один. И, надеюсь, никакого форс-мажора больше не будет.

Надежды не сбылись. За двадцать секунд до окончания рекламной паузы на мой мобильный позвонил Максим Лаптев и устало сообщил, что у них все плохо: детей в Жуковке нет, их перевезли в какую-то прачечную в Китай-городе. Максим и компания почти уже доехали до места, но не знают, где эту чертову прачечную искать.

В голове моей сразу что-то сверкнуло. Такая маленькая внутричерепная молнийка. После того, как тебе посчастливилось избежать смерти, ты словно начинаешь вторую жизнь. Твой склероз остается в первой. Возвращается молодость – время, когда ты соображал гораздо быстрее.

– Постойте, Максим, – сказал я. – Кажется, я знаю это место. Слушайте внимательно…

66. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Собаковод меня обрадовал. Я уж боялся, что после падения и крепкого удара затылком о ступеньки он так и останется лежать на лестнице в полной отключке. А оказалось – ничего, тыква у него железная, непрошибаемая. Уже через две минуты он зашевелился. Еще через минуту открыл глаза. Посмотрел на меня мутным взглядом, узнал и ошарашенно стал тереть лицо рукой. Сел, тряхнул башкой и опять глянул на меня – уже исподлобья.

– Это я, Фокин, я, тебе не снится, – сказал я. – Привет. Не ожидал меня здесь увидеть? Ну так я тебя тоже.

– Разве ты… не в Большом театре? – спросил Собаковод. В глазах его еще плавали островки мути, но их стало меньше.

– Дурацкий вопрос, – отозвался я. – Крепко ты, однако, головой приложился. Показываю на пальцах: я не в театре. И ты не в театре. Мы оба здесь, а не там. Правда, я, в отличие от тебя, все-таки немного посидел на спектакле. Но долго, уж извини, не высидел. Смотреть балет в компании твоего Вована, сам понимаешь, – удовольствие ниже среднего.

На имя Вован наш Фокин отреагировал стандартно: потянулся к своему левому боку и зашарил рукою вдоль ремня. Без толку.

– Хочешь кому-то позвонить? А позвонить нечем! – Я изобразил на лице фальшивое огорчение. – Гляди, какие мелкие кусочки!

Собаковод с тупым удивлением осмотрел обломки мобильника – действительно мелкие. Как вы думаете, чья работа?