Реликвии тамплиеров - Пип Воэн-Хьюз

— Ну как ты, Пэтч? — тихо, даже застенчиво спросила она. Такого тона я прежде от нее не слышал.

— Лучше. Гораздо лучше, особенно после того, как соскреб с себя все брызги и пятна, все следы прошлой ночи, — ответил я не раздумывая.

— Все следы прошлой ночи?

— Все! — с чувством подтвердил я.

И это было правдой: я отчаянно старался освободиться от залившей меня крови, которая уже начала шелушиться там, где подсохла — на руках и лице, — но все еще оставалась жутко влажной под мышками и даже между ног. Ее солоноватый привкус все время держал меня в напряжении, пока я сидел у капитана и боялся, что меня вот-вот стошнит. А сейчас я ощущал лишь знакомый затхлый запах давно не стиранной одежды да чистоту собственной кожи. А вот Анна совсем расстроилась и смотрела куда-то вдаль, словно выглядывая что-то на палубе.

— Я набрал песку и всего себя отскреб, — продолжал бахвалиться я. — Матерь Божья! Наконец-то чувствую себя чистым, только вот… — Я замолк, вспомнив последний вздох того типа с мечом. — Только сомневаюсь, что когда-нибудь избавлюсь от этого мерзкого ощущения…

— Петрок, пожалуйста, помоги мне! — Ее голос звучал напряженно, почти отчаянно.

Плащ ее распахнулся, открыв синее платье вроде туники и красную котту, которые она надела в церкви. Солнечные лучи, посверкивая, отражались от волшебных вышивок на шелке и высвечивали места, где ткань затвердела и стала безжизненной. Кровь пятнами чернела на ней, от шеи до подола, даже на горле виднелась полоска.

— Пожалуйста, помоги мне, Пэтч, — повторила она умоляюще. — Не могу прикоснуться к этим тряпкам, — прошептала Анна и взяла меня за руку. Ладонь ее была в крови до самого запястья. Я вздрогнул, всего лишь не желая прикасаться к запекшейся крови, но она тут же отдернула руку и прижала ее к груди, словно обжегшись. И прежде чем я успел остановить ее, резко повернулась и бросилась прочь по палубе, к люку, где случайно оказался Павлос. Он тут же стал помогать ей спуститься по трапу. Я пожал плечами, не совсем понимая, что произошло. Я больше всего на свете хотел поговорить с ней, взять ее руки в свои и прижаться щекой к ее щеке. Но гнусная броня из алого шелка и эти клятые пятна на прелестной коже на секунду выбили меня из колеи. Я даже успел заметить, как расширились ее глаза — от потрясения, даже ужаса — за секунду до того, как она отвернулась и бросилась прочь. И тут всё — все запахи, радости, боль, звуки, виды и вкусовые ощущения прошлых суток вернулись ко мне, закрутились в голове, как вороны вокруг рухнувшей башни, и я едва успел ухватиться за леер, прежде чем меня вырвало, да так, как никогда прежде. Меня выворачивало наизнанку, пока горло не начало саднить. Об Анне я уже не думал, так что не знаю, посмотрела она на меня, прежде чем нырнуть в милосердный мрак трюма, или нет.

Оклемавшись, я прошел на корму и помочился в кильватерную струю, глядя, как город позади скрывается в дымке. Хотя ветра почти не было и вода реки была спокойной, как в пруду, я чуть не потерял устойчивость и вдруг обнаружил, что держусь за канат и царапаю себе лоб о его жесткие волокна. Тут до меня дошло, что не только яд травит мне душу, но еще и похмелье, усиленное бессонной ночью. Вот я и побрел, пошатываясь, разыскивать Исаака, и тот дал мне микстуру от тошноты, которую заботливо разболтал в небольшом бокале вина. Вино, к счастью, помогло, и через какое-то время я уже вплотную занялся миской бобов со свиным салом, которые Димитрий выдал всем, кто вернулся с берега после ночи кровавых драк и пьянок.

Рядом сидел Мирко, бледный и обессиленный, с рукой в шине. По сонному виду и замедленным движениям я догадался, что на него действует опий Исаака и он, кажется, не ощущает боли. В отличие от Ханно, у которого была рваная рана во все бедро, и он так ругался, что мог бы вогнать в краску даже реку под нашим днищем. Другие тоже несли на себе раны и ссадины после менее страшных драк, чем те, в которых человека могут угробить в любое время и в любом месте, просто так, ни за что ни про что. Нас всех подташнивало от выпитого и бессонной ночи, и Димитрий суетился над нами, как огромная уродливая курица, давая отпить из здоровенного меха с дешевым вином, сдобренным какими-то горьковатыми травами. И еще кормил с ложечки Мирко, заботливо и нежно, прямо как сиделка. У меня сейчас не было ни работы, ни вахты впереди, так что я, с набитым бобами желудком и согретый вином, свернулся за бухтой каната и уснул.

Время текло, измеряемое лишь мерным покачиванием палубы. Я спал, уплыв в мягкую и пустую тьму, пока чья-то нога не разбудила меня, ткнув в бок. Я открыл заспанные глаза и выглянул из своего пропахшего смолой убежища. На меня сверху смотрел Билл.

— Я о тебе беспокоился, — хрипло пробормотал я.

— Оно и видно. Прямо на личике у тебя написано, как ты волновался. Давай-ка двигайся. — Он опустился рядом со мной, и мы уселись, опершись спинами на бухту каната и привалившись друг к другу. И стали смотреть на чаек. Мы сидели в молчании, которое могут делить только близкие друзья, и на какой-то момент показалось — если такое вообще возможно, — что всех ужасов и чудес последних месяцев не было и в помине, а мы по-прежнему двое школяров, тайком смотавшихся с занятий. Но потом Билл лениво вытянул руку, указывая мне что-то на берегу, и я заметил кровь у него под ногтями. Нет, никуда мне от этого не уйти. Время не обратишь вспять, тень на циферблате солнечных часов никогда не поползет в другую сторону, и нам ни за что не вернуть наших прежних невинных забав. Я тяжко вздохнул, и мне захотелось выпить того вина, которым нас поил Димитрий.

— Ну и как тебе показался капитан? — спросил я наконец.

Билл все смотрел на далекий берег. Потом, после длительного молчания, ответил:

— Только глупец попытается что-то от него скрыть.

— Что ты имеешь в виду?

Он еще помолчал, потом рассмеялся, немного натянуто.

— Я имею в виду, что он похож на огромную сову, и ты пытаешься удрать от него, как амбарная крыса. Тебе не кажется, что он все видит, все понимает: кто ты, откуда и куда направляешься? — Он покачал головой. — Я… Мне он понравился. Он, правда, чуть душу из меня не вытряс, но все равно мне очень нравится.

— «Нравится», по-моему, не совсем то слово…

— Ну, еще можно вспомнить слово «страх». И наверное, «доверие». Ты доверяешь ему, Пэтч?

— Уже не раз доверял. И доверяю. Жизнь свою готов доверить.

— Я тоже, и с радостью.

— Он, стало быть, выжал из тебя твою историю?

— Точно.

— Тогда я тоже готов ее выслушать — в обмен на свою.

— Договорились. А тебе не кажется, что вон у того огромного и неуклюжего мужика имеется мех с вином? Мне бы оно сейчас не помешало, особенно после собеседования с совой.