Хозяйка Шварцвальда - Уна Харт

– Скажи это моим шрамам.

– Хватит меня попрекать! Это не я сделала! Я здесь ни при чем!

Агата повернулась к служанке так резко, что та сделала шаг назад, но взгляда не отвела.

– Ты права. Жестоко с моей стороны напоминать тебе, кто держал меня в холодном карцере, морил голодом и едва дух из меня не вышиб своим кнутом. Мне жаль, что я задела твои чувства. Хорошо, что тебе удалось избавиться от клейма дочери палача благодаря господину Вагнеру.

– Я не стыжусь своей семьи, – процедила Урсула. Руки ее сжались в кулаки. Чужие чувства всегда успокаивали Агату, охлаждали ее. Она шагнула вперед. Подолы их платьев соприкоснулись.

– Конечно, нет. Ты просто очень занята. У тебя здесь столько работы, ты так незаменима, что и речи не может быть о том, чтобы отпроситься в Оффенбург проведать родных. Я все понимаю.

Глаза Урсулы превратились в щелочки. Под тонкой кожей скул ходили желваки.

– Ты тоже не рвешься навестить отца, – напомнила она.

– У меня нет отца, Урсула. Нет матери. Никого. – Агата сама не знала, почему улыбается. Она всегда улыбалась, когда внутри словно поворачивалась дюжина ножей. – Желаю и тебе перестать притворяться. Если вытянешь счастливую карту, пройдет совсем немного времени, твои родители скончаются, и никто и не вспомнит, что ты была дочерью палача. Но чтобы это произошло, нужно беречь то, что имеешь. Расположение господина Вагнера – самое ценное твое приданое, не так ли? Было бы очень страшно его потерять.

Урсула отступила и вытерла руки о платье, счищая невидимую грязь.

– А ведь если ты его потеряешь, тебе придется хуже, – заметила она с неожиданной сдержанностью, развернулась и вышла из конюшни.

Агата рассчитывала испытать облегчение, но вместо этого почувствовала только грусть. Она сама не знала, зачем оттолкнула Урсулу. Всякий раз, когда кто-то пытался пожалеть ее или приласкать, ее кожа словно начинала выделять яд. Хотелось выставить перед собой руки, создать невидимую преграду. Люди, как она знала из уроков Ауэрхана, руководствуются разными мотивами: завистью, гневом, алчностью. Часто они маскируются под благие побуждения, под жалость, щедрость и даже любовь. Человек, который легко вычисляет истинные резоны окружающих, никогда не останется в проигрыше. Так отчего же теперь так тошно?

Прошлое подстерегало ее, как чудище, готовое вот-вот наброситься и запустить когти в сердце. Как в таких ситуациях говорил Кристоф: «Проверь, мой ангел, что твой порох сух». Агата выдохнула и зашагала к дому.

* * *

Урсула не расплакалась в присутствии Агаты. Слезы обжигали глаза, обида камнем лежала в груди, но она сдержалась. Если эта соплячка может сохранять спокойствие, то и у нее получится! При других обстоятельствах она нашла бы утешение в разговоре с Ауэрханом или даже с Бертой, но прямо сейчас никому не было дела до ее страданий.

Появление Зильберрада переполошило весь дом: мелкие бесы роняли посуду и скрипели ступенями, закручивали вихри, стоило кому-то приоткрыть дверь. Поместье редко принимало гостей. На памяти Урсулы всего два или три раза за десять лет Кристоф Вагнер устраивал приемы, но не звал на них никого из Оффенбурга. Не желая слоняться без дела, она отыскала Ауэрхана и спросила, чем может помочь. Тот велел присмотреть, как бесы накрывают к ужину в столовой: за мелочью нужен глаз да глаз.

Впрочем, пока слуги справлялись неплохо: разожгли камин, совсем немного испачкав сажей ковер, и туго натянули на стол скатерть. Чтобы успокоиться, Урсула сама достала из шкафов посуду, принесла из кладовки свечи, протерла каминную полку и отчистила пятна на ковре. Желая помочь и боясь ослушаться Ауэрхана, черти крутились поблизости. Не получив никакой работы, они начали озорничать: то пускали веник в пляс, то раздували только что собранную горку пыли, то переворачивали картины вверх тормашками. Урсула злилась и шикала на них, обещала, что еще одна проказа – и она перекрестит их да еще сверху молитвой припечатает. Бесенята затихали ненадолго, а затем снова принимались за свое. Устав от их игрищ, Урсула указала на золу в совке и велела плести из нее косы. Так их можно было занять надолго.

От работы она вспотела. Убираться она не любила: шить и вышивать могла часами, зато необходимость протирать пыль и намывать полы вызывала у нее зубовный скрежет. Но сейчас труд пришелся кстати и освежил голову. Телесная усталость вытеснила собой обиду. К тому же приятно было видеть на столе скатерть, вышитую ее руками. Несколько лет назад Урсула подарила ее господину Вагнеру на день рождения вместе с расшитым серебряной нитью дублетом. Он тепло поблагодарил ее за оба подарка, хотя обновке явно обрадовался больше. С тех пор скатертью пользовались редко. Ничего, пришел и ее час.

После уборки Берта забежала к ней в комнату и сообщила, что Урсуле придется прислуживать гостям за столом, потому что, кроме нее и Ауэрхана, больше некому. Не показывать же охотнику на ведьм лакеев-бесов! Но Урсула не возражала. Хоть так удастся послушать что-нибудь интересное. Оставалось помочь Агате нарядиться к ужину.

Она надеялась, что Гвиннер тоже пришла в себя и готова извиниться, но, едва войдя к бывшей воспитаннице, поняла, что надеялась зря. Лицо Агаты напоминало гипсовую маску. В полном молчании она позволила горничной расчесать волосы и уложить их. Урсулу так и подмывало дернуть или царапнуть по коже головы, но это было бесполезно. Когда Агата в таком состоянии, ее можно железом прижигать, она и тогда не шелохнется.

Чтобы не злиться, Урсула старалась сосредоточиться на прическе. Темные гладкие волосы шелком текли между пальцами. Агата не завила их на ночь, а потому в ее распоряжении были только мягкие волны вместо модных кудрей. Чересчур длинные, их давно пора было обрезать… Кое-как Урсула собрала их на затылке, оставив несколько прядей мягко обрамлять лицо.

– Что наденешь? – сухо уточнила она.

Что надевают на встречу с человеком, который казнил твою мать? Наверняка что-то, что поразит его, пригвоздит к месту. Урсула бросила взгляд на лицо Агаты и вздрогнула от того, как та сейчас напоминала Эльзу. Даже губы поджимала точь-в-точь как мать.

– Черное. И раф[15] принеси.

Урсула была разочарована. Мало того, что платье было тяжелым и чересчур громоздким для хрупкой девичьей фигуры, так еще и воротник заканчивался под самым подбородком. Широкий накрахмаленный раф окружил бледное лицо Агаты, целиком спрятав шею. Золотистый корсет придавал наряду сходство с доспехом, и девушка в нем походила не то на монашку, не то на древнюю воительницу, закованную в латы. Если бы не их ссора, Урсула попыталась бы отговорить Агату.