Конан "Классическая сага" - Роберт Говард

— Если мы открыто станем продавать сокровища Траникоса, — говорил граф Троцеро, — это может сильно не понравиться королю Милону. До сих пор он обходился с нами по совести, но, прослышав о нашей добыче — о золоте, рубинах и изумрудах, — он может объявить все это собственностью аргосийской короны.

Просперо согласно кивнул:

— Вот именно. Милон Аргосийский любит, чтобы сокровищница была полна доверху. Любит не меньше, чем любой другой самодержец. Стоит нам обратиться в Мессантии к какому-нибудь ювелиру или ростовщику, через час об этом узнает весь город.

— Что же тогда делать? — спросил Троцеро.

— Надо посоветоваться с нашим главнокомандующим, — лукаво улыбнулся Просперо. — Простите, если я ошибаюсь, но не приходилось ли вам, господин Конан, когда-либо встречаться…

Киммериец пожал плечами:

— Хочешь узнать, не пиратствовал ли я в здешних краях? Доводилось… Может, и еще придется. Разве что вам удастся наставить меня на путь истинный. — По-аквилонски Конан говорил свободно, но с жестким варварским акцентом. После короткого молчания он продолжил: — Есть у меня одна задумка! В порту Публий отправится к казначею заплатить за галеру, с вычетом фрахта, конечно. А я тем временем отнесу барахлишко одному парню… Мы с ним не раз уже крутили дела. Старина Барро всегда давал честную цену.

— Но ведь уже говорили, — возразил Просперо, — драгоценные геммы Траникоса стоят дороже всех бриллиантов мира. Человек же вроде твоего приятеля не даст и десятой доли цены.

— Придется тебя разочаровать, — вмешался Публий. — Цена таких побрякушек на словах всегда выше, чем на деле.

Конан оскалился по-волчьи:

— Не тряситесь! Возьму сколько смогу. Мне подобные навороты не впервой. Сказать прямо, тут и сотой доли хватит, чтобы купить все мечи Аквилонии. — Киммериец оглянулся назад, где на юте стояли капитан и рулевой. — Эй, капитан Зенон! — рявкнул он по-аргосийски. — Передай своим гребцам: если они доставят нас к берегу раньше, чем закроются кабаки, каждый получит серебряную монету сверх обещанного! — С этими словами Конан опять повернулся к своим спутникам и, понизив голос, добавил: — А теперь лучше помалкивайте о сокровищах! Каждое неосторожное слово может стоить нам армии.

К галере подошла мессантийская лодка с шестью крепкими гребцами. Сидевший на корме, завернувшийся в плащ с головы до пят человек помахал фонарем. Капитан галеры ответил на сигнал. Конан направился было в каюту за сокровищами, но тут Велесса положила свою узкую ладонь на здоровенную лапу киммерийца. Девушка кротко посмотрела Конану в лицо. В голосе ее звучало едва ли не отчаяние, когда она спросила:

— Ты все же решил отослать нас в Зингару?

— Так будет лучше. Войны и мятежи не для благородных дам. Камушков, что вы возьмете с собой, хватит на приличное приданое. Если хотите, я могу сам перевести их в звонкую монету. А сейчас мне пора топать.

Не говоря больше ни слова, Велесса протянула киммерийцу небольшой мешочек из мягкой кожи, добытый Конаном в пещере Траникоса. Девушка проследила взглядом, как могучий варвар соскользнул вниз по трапу. Она всем своим существом ощущала мужественность, которая исходила от киммерийца подобно жару бушующей топки. В глубине души Велесса мечтала о том, чтобы навсегда забыть о любом приданом. Однако Конан с того самого дня, когда спас и ее, и Тину из рук пиктов, относился к обеим девушкам лишь как друг и защитник.

Киммериец прекрасно понимал, что эта утонченная благородная дамочка, взращенная на зингарских понятиях о женской скромности и чистоте, никогда не привыкнет к опасной и грубой жизни искателя приключений. Ведь случись что с Конаном, девчонка осталась бы на свете совсем одна. Ибо никто из членов королевской семьи никогда бы не позволил бывшей подружке простого наемника осквернить своим присутствием мраморные залы дворцов Зингары…

С легким вздохом Велесса тронула за плечо примостившуюся рядом подругу:

— Пора и нам собирать вещи.

Галера вошла в шумную, оживленную бухту. Публий уплатил портовый налог. После чего бывший казначей вручил плату капитану Зенону, напомнив еще раз о том, чтобы матросы помалкивали о путешествии.

Капитан отдал команду, матросы опустили парус и убрали под мостик. Гребцы с бранью и грохотом уложили под скамьи весла. И весь экипаж — боцманы, гребцы и матросы — весело устремился на берег, туда, где в темноте ярко светились огни кабаков и постоялых дворов.

Моряков на набережной толкалось преизрядно! Одни шли куда-то по своим делам, ступая не совсем твердо по выщербленной мостовой; другие пьяно храпели, развалившись там, где их оборол хмель; третьи шныряли в поисках дармовой выпивки или дешевой потаскухи.

Один из таких гуляк был вовсе не так пьян, как могло показаться на первый взгляд. Это был зингарец с худощавым лицом, с четко очерченными скулами и носом. Звали его Квесадо. У него были мягкие иссиня-черные кудри, а глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, придавали лицу обманчивое выражение сонного равнодушия. Квесадо торчал в дверях портового кабака уже давно, прислонившись спиной к косяку с таким видом, будто время остановилось, а если вдруг с ним пытался поболтать кто-нибудь из подвыпивших матросов, ленивым жестом он отправлял их своей дорогой.

Квесадо внимательно наблюдал за вошедшей в гавань небольшой галерой. Он отметил, что вслед за командой на берег сошли несколько вооруженных людей и две женщины. Они постояли на причале, пока кто-то из моряков, заинтересовавшись, не предоставил им свои услуги. После того как добровольные носильщики разобрали корзины и дорожные сумки, необычная процессия растворилась в толпе.

Когда спина последнего чужестранца исчезла из виду, Квесадо отправился в винную лавку, где уже собрались несколько матросов с вновь прибывшего корабля. Зингарец устроился в уютном уголке возле камина, заказал вина и принялся наблюдать за моряками. Наконец он остановил выбор на мускулистом, загорелом аргосийском гребце, который был уже изрядно навеселе, и подсел завязать беседу. Квесадо приказал принести парню кружку горького эля и начал с того, что рассказал довольно соленый анекдот.

Гребец разразился хохотом, а когда успокоился, зингарец равнодушно спросил:

— Не с той ли ты галеры, что пришла сегодня вечером?

Аргосиец, допивая эль, молча кивнул.

— Торговая?

Гребец вскинул лохматую голову и с презрением уставился на собеседника.

— Вот ведь тупорылые чужеземцы! Спутать настоящий корабль с торговой калошей! — фыркнул он. — Это военное судно, дубина! Гордость короля Милона — «Арианус».

Квесадо хлопнул себя ладонью по лбу:

— О боги! Вот дурак-то! Он так давно вышел из порта, что я и забыл, как он выглядит. Но ведь этого флага с леопардами раньше не было. Откуда он взялся?

— Это пурпурные леопарды Пуантена, приятель, — важно проговорил моряк. — Галеру нанял ни больше ни меньше сам граф Пуантенский и сам ходил с нами в этот поход.

— Да быть не может! — воскликнул Квесадо, изображая крайнее изумление. — Наверняка это было просто какое-то дипломатическое поручение…

Пьяный гребец, подогреваемый вниманием собеседника, рявкнул:

— Это был самый жуткий поход! За тысячу лиг, а может, и дальше… Просто чудо, что пикты не перерезали нам глотки… — На этих словах он осекся, потому что один из боцманов «Ариануса» с каменным лицом положил ему на плечо тяжелую ладонь.

— Придержи язык, болван! — прорычал он, с подозрением глядя на зингарца. — Капитан ведь предупреждал, чтоб не трепались, особенно с чужеземцами! А ну заткни пасть!

— Будет исполнено, — пробормотал гребец. И, стараясь не встречаться больше глазами с Квесадо, уткнулся в свою кружку.

— Мне-то что, — зевнул Квесадо, равнодушно пожав плечами. — Здесь в Мессантии такая скука… Вот мне и захотелось почесать языком.

Он лениво поднялся, заплатил за выпивку и направился к выходу. Но за дверью выражение сонного безразличия тотчас исчезло с его лица. Квесадо быстро прошел вдоль причалов до убогого постоялого двора. Там зингарец немедленно потребовал ключ. Крадучись, будто вор, он поднялся на второй этаж.

Заперев на засов дверь, Квесадо задернул драные шторы, от тлевших на крохотной жаровенке углей зажег свечу. После чего, согнувшись над колченогим столом, написал гусиным пером на кусочке папируса короткое письмо.

Закончив, Квесадо скатал папирус и ловко запихнул его в медную трубку длиной не больше мизинца. Потом встал из-за стола, открыл стоявшую у стены клетку и достал сонного голубя. Трубку он привязал к лапе птицы, отодвинул штору, поднял раму и подбросил голубя. Крылатый вестник, сделав круг, исчез в темноте над бухтой, а Квесадо наконец позволил себе улыбнуться.