Гуд бай, Берлин! - Вольфганг Херрндорф

– И что, я тоже должен так поступить?

– Не должен, а именно так и сделаешь. Потому что тебе они поверят. Понимаешь? Тебе еще повезло, что тип из органов опеки у нас тут разве только не пищал от восторга. Дом ему очень понравился. А уж бассейн как его впечатлил! Он сразу сказал, что обстановка в семье у нас хорошая и вообще все тип-топ. – Отец повернулся к маме, она рассматривала что-то на дне стакана. – Тебя из родительского гнезда насильно вырвал этот русский проходимец. Вот это ты и расскажешь судье, и плевать, что ты там раньше говорил полицейским, понял? Понял?

– Я расскажу судье, как все было на самом деле, – сказал я. – Он же не совсем идиот.

Отец пристально смотрел на меня в течение где-то секунд четырех. Это был конец. Я видел, как в его глазах мелькнула вспышка ярости, а потом некоторое время не видел ничего. На меня посыпался град ударов, я упал на пол и стал кататься, закрыв лицо руками. Я слышал, как закричала мама, как она тоже упала на пол и простонала:

– Йозеф!

В конце концов, я оказался в таком положении, что сквозь щель между рук мог смотреть в окно террасы. Пинки становились все реже. Спина болела. Я смотрел на голубое небо над садом и тяжело дышал. Я смотрел на кренящийся от ветра пляжный зонтик и одинокий шезлонг под ним. Рядом стоял очень смуглый парнишка и сачком выуживал листья из бассейна. Они снова наняли этого индийца.

– О боже, боже, – произнесла мама и закашлялась.

Остаток дня я провел в кровати. Я лежал на боку и теребил рулонную штору, она покачивалась надо мной в лучах вечернего солнца. Штора эта допотопная, она у нас минимум с тех пор, как мне было три года. С того времени мы пять раз переезжали и всегда перевозили ее с собой. Я только тогда осознал это в первый раз – когда лежал на кровати и теребил ее. Из сада доносились голоса родителей. Отчитывали индийца. Наверно, он просмотрел какой-нибудь блеклый лист в бассейне. У отца был день большого ора. Потом я слушал щебет птиц, а потом стало смеркаться и все стихло.

Темнело, а я так и лежал, смотрел на штору и думал, сколько еще все это будет продолжаться. Сколько еще я пролежу так, сколько мы еще проживем в этом доме, сколько еще мои родители будут терпеть друг друга.

Я был рад, что скоро снова увижу Чика. Только это меня тогда и радовало. Мы не виделись с самой аварии на автобане, то есть четыре недели. Я знал, что его отправили в какой-то интернат, в котором никакого общения с внешним миром не допускается, даже письма не разрешают получать.

46

А потом было судебное заседание. Я, конечно, до смерти волновался. Уже само здание суда изнутри – жутко страшное. Огромные лестницы, колонны, статуи вдоль стен, как в церкви. Во всяких там шоу типа «Суд идет» не показывают, что когда приходишь в суд, то сначала ждешь пару часов в этих мрачных помещениях, где кажется, будто ты на собственных похоронах. Об этом я и думал, пока ждал, когда меня вызовут. А еще о том, что в жизни ничего больше не украду – даже жвачку из магазина.

Когда я вошел в зал заседаний, судья уже сидел там на своем месте. Он жестом показал, где мне сесть – за столик, похожий на школьную парту. На судье было черное пончо, а справа от него сидела какая-то женщина, которая ни на минуту не вылезала из Интернета – по крайней мере, впечатление было такое. Время от времени она печатала пару слов, но за час ни разу не отрывалась от монитора. А слева от судьи сидел еще один тип в черном пончо. Как потом выяснилось, прокурор. Видимо, черная одежда – одна из важнейших составляющих судебного процесса. Пока я ждал снаружи, мимо постоянно ходили люди в черном, и мне вспомнились белые халаты врачей и медсестра Ханна, и я был очень рад, что через черную одежду, по крайней мере, не просвечивает нижнее белье.

Чика в зале не было. Он вошел в сопровождении сотрудника интерната минуту спустя. Мы с Чиком крепко обнялись – против этого никто не возражал. Но поговорить нам не дали, судья сразу начал задавать вопросы. Он спросил у меня имя, адрес и все такое, а потом то же самое у Чика. После этого судья стал задавать те же вопросы, на которые мы уже отвечали полицейским. Зачем – не знаю, он ведь все ответы уже знал из протоколов, и «обстоятельства дела», как он выражался, были более-менее ясны. Я просто еще раз рассказал все, практически как было, так же, как раньше рассказывал полицейским – ну, все, кроме нескольких мелких деталей. Кроме того, что я в больнице зарегистрировал Чика под именем Андре Лангина, и прочей ерунды. Такую мелочь вполне можно было опустить, это все равно никого не волновало. Что в первую очередь интересовало судью, так это когда мы впервые взяли машину, где мы ездили и почему мы это сделали. Это был единственный сложный вопрос – почему? Ответа уже пытались добиться полицейские, а теперь судья хотел еще раз услышать точную причину, а я действительно не знал, что сказать. К счастью, тут он сам стал предлагать нам варианты ответа. Может, например, мы сделали это ради развлечения? Ради развлечения. Ну да, ради развлечения – самое правдоподобное, хотя сам для себя я бы не так это сформулировал. Но не мог же я сказать судье, что мне хотелось поехать в Валахию. Не знаю. Я как-то не был уверен, что судью заинтересует история с Татьяной Козик. Как я нарисовал для нее портрет Бейонсе, как ужасно боялся показаться ей жутко скучным, и как мне захотелось хотя бы раз в жизни не быть трусом. Поэтому я сказал, что «ради развлечения» – это примерно правильно.

А вот сейчас я сообразил, что в одном месте все-таки соврал. Из-за речетерапевтши. Мне не хотелось, чтобы у нее из-за нас были какие-то проблемы, она ведь была с нами жутко мила. Так что я вообще не стал упоминать о ней и ее огнетушителе. Я рассказал судье ровно то, что уже говорил полицейским, а именно: что ногу Чик сломал, когда «Нива» упала со склона и перевернулась около пяти раз, что после падения мы по полю доковыляли до больницы – и никакой речетерапевтши, ничего.

В общем-то, это была вполне нормальная версия, но уже когда я ее в первый раз преподнес полицейским, до меня вдруг дошло, что это, наверняка, провал. Чик-то расскажет полицейским этот эпизод совсем по-другому, если его спросят. А его спросят. Забавно, но вранье так и не открылось: у Чика мысль пошла тем же путем, что и у меня. Он тоже не хотел припутывать речетерапевтшу, а так как это был вполне очевидный вариант, Чик, как выяснилось на судебном заседании, на допросе выдал то же, что и я: ногу он сломал при падении машины, а в больницу доковыляли через поле пешком. Никто не заметил, что по логике так не могло быть. Ведь если вы где-то в пампасах, где раньше никогда не бывали, попадаете в аварию, и вокруг одни поля, а на горизонте пара деревьев и какое-то здание, откуда вам знать, что эта большая белая коробка, к которой мы якобы тут же устремились – именно больница?

Но, как я уже говорил, судью все равно гораздо больше интересовали другие вещи.

– Скажи, пожалуйста, кому именно из вас двоих пришла в голову идея отправиться в такое путешествие? – вопрос был адресован мне.

– Да русскому, конечно! Кому же еще?! – произнес вполголоса кто-то сзади. Мой отец, черт его дери.

– Это вопрос к обвиняемым! – сказал судья. – Если бы я хотел знать ваше мнение, я бы спросил у вас.

– Это была наша идея, – ответил я. – Наша общая.

– Чушь! – вклинился Чик.

– Мы просто хотели чуть-чуть покататься, – продолжал я. – Поехать в отпуск, как нормальные люди…

– Чушь! – снова сказал Чик.

– Тебе не давали слова, – оборвал судья. – Подожди, пока я тебя спрошу.

Он был просто железный, этот судья. Говорить можно было только, если тебе дадут слово. Ну и когда слово дали Чику, он тут же выдал, что ехать в Валахию была его идея и что он чуть ли не насильно затащил меня в машину. Он рассказал, откуда знал, как заводить машину без ключа, и добавил, что я даже не отличал тормоз от газа. Говорил он полную чушь. Я и сообщил судье, что это полная чушь. А судья сказал на этот раз мне, что мне слова не давали, и где-то на заднем плане послышался стон моего отца.

А потом, выспросив все о машине, судья перешел к самой худшей части – к разговору о нас. То есть тип из интерната подробно рассказал, в какой среде живет Чик. Этот дядька говорил о Чике так, будто его не было рядом, и заявил судье, что у Чика не семья, а последние отбросы общества – хотя и в других выражениях. А потом выступил тип из органов опеки, тот, что приходил к нам домой, и рассказал, что у меня невозможно богатая семья, но в последнее время мной совсем не занимались и совершенно запустили, а родители мои в последнее время тоже ведут себя как последние отбросы общества.

Когда огласили приговор, я вообще удивился, что меня решили не сажать пожизненно. Наоборот, приговора мягче выдумать нельзя: Чика оставляли в интернате, где он до сих пор и был, а меня решено было исправлять путем приобщения к общественно-полезному труду. Серьезно, судья так и сказал. Но, слава богу, он потом объяснил, что это означает. В моем случае имелось в виду, что я должен провести тридцать часов, вытирая задницы психам в дурдоме.