«Если», 2006 № 1 - Журнал «Если»

Теперь Джон проводил свое время по большей части в одиночестве тесной рабочей кабинки Стэнфордского линейного ускорителя, именуемого SLAC, а по меньшей — в одиночестве своей тесной неуютной квартирки. Но по выходным он непременно навещал Хайди Эгрет, которая уютно обосновалась в просторной артистической студии, расположенной в северной части Беркли.

Хайди было двадцать восемь лет, и в последнее время она профессионально занималась живописью. Конечно, Хайди была еще чересчур молода, чтобы стать знаменитостью, но ее репутация неуклонно росла, и недавно один влиятельный критик из «Калифорнийского спектра» зачислил Хайди Эгрет в десятку молодых живописцев, на которых стоило бы на всякий случай положить глаз. Ее искусство быстро эволюционировало, чутко реагируя на прихоти арт-рынка, и хотя она не всегда попадала точно в яблочко, но куда-нибудь поблизости почти наверняка. Наибольшую популярность из всех ее живописных опусов завоевали абстрактные картины, выполненные в технике пуантилизма, каковую сама Хайди Эгрет предпочитала именовать «пиксельной трансформацией».

Знатоки расходились во мнениях по поводу ее работ. Одни вступали в оживленные дебаты касательно того, является ли ее пикселизм кардинально усовершенствованным или все-таки лишь слегка осовремененным вариантом теоретических измышлений художника-пуантилиста Сёра вековой давности. Другие спорили с пеной у рта, можно ли оценить ее творческие находки как почти гениальные или же они вообще никуда не годятся.

Но все соглашались с тем, что Хайди Эгрет, которая до живописи несколько лет с большим энтузиазмом занималась серфингом, сногсшибательна в самом буквальном смысле этого слова. Джон впервые встретился с Хайди в одну прекрасную и очень жаркую субботу на шумном пляжном междусобойчике — и был сражен наповал.

Это была та самая суббота, когда Эми Беллаква в первый раз столкнулась с Джоном Артопулосом. Их знакомство произошло на парковочном пятачке, расположенном на задах желтоватого оштукатуренного дома, и Эми была чрезвычайно занята тем, что изо всех сил пыталась втиснуть в свою компактную малолитражку пару немаленьких журнальных столиков. Круглый ей сравнительно легко удалось закатить в машину и надежно пристроить на боку, оперев на заднее сиденье ножками, но справиться с овальным, который был крупнее и тяжелее, оказалось труднее. Чем больше Эми старалась, тем сильней она обливалась потом. И в конце концов, опустив край столешницы на сиденье малолитражки, она непринужденно задрала свободной рукой подол своего трикотажного сарафанчика и вытерла мокрое, разгоряченное лицо.

Именно в данный момент и объявился из-за угла их общего дома новый квартирант со второго этажа. В пляжных шортах, черных солнечных очках и с полотняной сумкой. Сперва этот парень небрежно забросил сумку в окошко престарелого драндулета, а после повернулся к Эми и, снимая очки, вежливо вопросил:

— Я могу чем-то помочь?

— Надеюсь! — выпалила она раздраженно.

Эта возня заняла какое-то время, но совместными усилиями они успешно справились с задачей.

— Большое спасибо, — сказала Эми, воспользовавшись шансом прямо взглянуть незнакомцу в глаза, раз уж они не сражаются больше со столиками. — Они такие тяжелые из-за керамических плиток, — добавила она извиняющимся тоном и тут же пожалела. Только полная дуреха станет объяснять неглупому человеку очевидное.

— Но эти плитки отлично смотрятся, — заметил он. — Очень живописные столики.

— О!.. Спасибо. — Эми внезапно смутилась, осознав, что пропотевший тонкий трикотаж бессовестно облепил ее грудь. — Вообще-то я собираюсь продать их на блошином рынке, — поспешно сказала она и вежливо улыбнулась, ожидая, когда этот парень вернется к своему автомобилю. Тогда она сможет уехать с чистой совестью, не показавшись невоспитанной и неблагодарной.

Но вместо этого новый жилец сказал: «Я Джон Артопулос» и протянул ей руку, а она пожала ее и сказала в ответ: «Эми Беллаква», и тогда Джон спросил у нее, кем она работает на блошином рынке, а Эми расхохоталась и покачала головой.

— Нет-нет, я просто иногда бываю там! Если у меня вдруг появляются вещи на продажу. А вообще-то я работаю официанткой… то есть большую часть времени. Ну а ты?

— Работаю над диссертацией по теоретической физике, — со вздохом признался Джон.

— Как интересно!

— В самом деле?… — Он явно был изумлен.

— Конечно, — убежденно кивнула Эми. — Или ты не любишь свою теоретическую физику?

— Я-то как раз люблю. — Он усмехнулся. — Но другим она почему-то не кажется интересной… Считай, что ты первая!

Они еще немного поболтали о том и о сем, распрощались и разъехались каждый своей дорогой. Джон Артопулос отправился на пляжный междусобойчик, а Эми Беллаква поехала со столиками на блошиный рынок. И там она случайно заметила книжку в потрепанном переплете, на котором значилось: ШРЁДИНГЕР: ЖИЗНЬ И МЫСЛИ. Эми пролистала с десяток страниц и решительно купила ее.

Хайди Эгрет продемонстрировала свои картины Джону Артопулосу во время их второго свидания.

— Мне очень нравится колорит вот этой, — заметил Джон, указывая на одну из абстрактных работ, выполненную в технике пиксельной трансформации. — О чем она? Я имею в виду, что ты хотела сказать этой картиной?

Хайди не ответила, поэтому он обернулся и взглянул на нее. Она сидела, непринужденно скрестив ноги, на ослепительно розовом тренировочном мате и методично расчесывала роскошную бледно-пепельную гриву волос, спутанную и взлохмаченную после его неистовых объятий.

— Я ведь не прошу тебя объяснить мне теорию космических суперструн, — сказала она непререкаемым голосом. — Разве не так?

— Так, — согласился Джон.

— И ты не должен просить, чтобы я разъяснила тебе мою живопись. Это просто идиотские разговоры! И они всегда действуют мне на нервы… понятно? Ну и ладно, — лучезарно улыбнулась она. — Чем же мы теперь займемся? Хочешь выкурить сигаретку или, может, выпьем чего-нибудь?

С того момента, как он углядел Хайди на шумном пляжном междусобойчике, Джон всегда думал о ней как о квинтэссенции архетипичной калифорнийской девушки. На правой лопатке Хайди был вытатуирован небольшой значок. И все остальные могли сколько угодно трактовать его как дьявольские вилы, но он-то знал лучше, что это древний трезубец. Символ бога морей Посейдона.

Джон вырос в Массачусетсе и никогда не встречал в родных краях ни одной девушки, которая хотя бы чуть-чуть походила на Хайди. И дело было не только в телесной красоте. Джон никогда еще не общался с личностью настолько открытой, непринужденной, естественной и одновременно непоколебимой, словно скала. Он ласково именовал ее «моя Калифорния», шептал ей на ушко «моя прекрасная калифорнийка», но Хайди эти его любовные нежности только раздражали. И не потому, что она выросла в Орегоне, а потому, что она была вовсе не ЕГО. Хайди не преминула сообщить об этом Джону при третьем их свидании: «Я вольная душа, — твердо сказала она, — и не принадлежу никому, ни тебе, ни любому другому мужчине».