Кубанская Конфедерация - Василий Сахаров

— Ну, давай поговорим, дедушка. — Улыбка расползлась по моему лицу, раны на губах лопнули, и из них потекла сукровица.

Патриарх щёлкнул пальцами, дикарь у стены ожил и принёс ему толстый целлофановый пакет, из которого тот вытрусил себе под ноги всё, что было при мне на момент моего пленения. Несколько золотых монет, пяток конфов и пара кипрских фунтов, бумажные спички, бронзовый медальон с выгравированной на поверхности крепостной стеной и цифрой 4 на обороте, несколько различных бумаг, удостоверяющих мою личность как капитана Мечникова, и подробная карта местности из планшетки. Старик покрутил в руках конф, сравнил его с фунтом, хмыкнул и взялся за бумаги, раскрыл одну из них, кажется, это была копия моего предварительного договора с московскими министрами, прочитал, бросил её в общую кучку на полу и посмотрел на меня. Пару минут, не меньше, патриарх дикарей буравил меня пронзительным взглядом и наконец задал вопрос, которого я ожидал с того самого момента, как оказался в этом помещении:

— Жить хочешь?

Понятно, перед тем как пытать, со мной решили попробовать по‑доброму поговорить, сам не раз подобным образом с пленниками общался, а теперь на их месте оказался. Да уж, жизнь играет нами как хочет, мы всего лишь пешки на огромнейшей шахматной доске. Вариантов ответа было немного, и я согласно мотнул головой:

— Конечно хочу.

Глава 11. Тульская область. 20.05.2065

В Конфедерации считали, что патриарх у дикарей — это родоначальник какого‑то клана или даже целого племенного сообщества. На деле же это не совсем так. Патриархом считался человек, переживший чуму и дотянувший до наших дней. Дикари называли таких людей сначала непонятным для меня буквосочетанием Токтовидс, позже я его расшифровал: Тот, Кто Видел Смерть.

Некогда в среде «зверьков» таких людей было немало, и в диком лесном обществе, всего за десять — пятнадцать лет скатившемся к первобытно‑общинному строю, они имели серьёзный вес. Хотя это как посмотреть. Вожди дикарей совещались с ними по некоторым вопросам и прислушивались к их мнению, но поступали всегда по‑своему. Если советы Токтовидса были полезны племени, патриарха уважали, давали ему хорошую еду, одежду, отдельную пещеру или хижину, а коль была потребность, то и женщину выделяли. Однако в случае если кто‑то из Токтовидсов пытался противопоставить себя и своё видение мира морально‑этическим нормам племени, про такого говорили, что он заболел и находится при смерти. Как следствие, вскоре ему облегчали страдания. На общем собрании всего племени его ритуально убивали, мясо варили в общинном котле и съедали всей толпой.

Токтовидс, с которым меня свела судьба, представился Суриком. Он временно, до возвращения в племя авторитетных воинов, возглавлял что‑то вроде разведывательно‑информационного агентства, работающего сразу на несколько дикарских общин, и поэтому собирал среди пленников, участь которых в итоге всегда была незавидна, сведения об окружающем мире, делал из них краткую выжимку и с молодыми воинами, устно, рассылал информацию по всем окрестным племенам.

Мне за информацию и сотрудничество он пообещал жизнь и неприкосновенность. Но уже через пару часов нашего общения, когда пришло понимание того, что за человек сидит передо мной, я понял, что на мою судьбу он влияет только косвенно и совсем незначительно. И, несмотря на слова старикашки, что он может отсрочить мою гибель, я чётко осознал, что он мне ничем не поможет. Самое большее, что Токтовидс может сделать, — это посоветовать вождю отсрочить мою казнь на несколько дней. На этом все. В родном племени Сурик, как и любой иной патриарх, реальной власти не имеет, и вождь Намба к словам своего старого советника прислушивается с каждым годом всё меньше и меньше.

Слава Суриков, на данный момент Токтовидс Сурик, на момент прихода чумы был самым обычным заключенным одной из мордовских колоний для несовершеннолетних, знаний о мире имел немного, и сейчас вопросы задавал самые простейшие. Однако разговаривать с ним было интересно, ведь говорил не только я, но и сам патриарх, и поведал он о многом. Видимо, нормального общения у человека давно ни с кем не было. Разговорившись, местный Токтовидс столько мне рассказал о дикарях и их обществе, что, наверное, все наши учёные, вместе взятые, столько не знали. Сурик говорил и говорил, прерывался, вскакивал с места и помешивал вонючую смесь, которую варил в котелке над огнём, возвращался на свой стул, опять задавал вопросы, касающиеся положения дел в Москве и на Кубани, и снова говорил.

Так продолжалось до самого позднего вечера, и первый день моего пребывания среди дикарей прошёл относительно спокойно и незаметно. На ночь меня вернули в общий подвал, и снова я оказался один, ни поселян, ни егеря Никитина в подземелье не было, они появились только следующим утром. Я проснулся от тех же звуков, что и минувшим днём. Со скрипом открылась дверь в подвал, по ступенькам быстро сбежал Никитин, а вслед за ним вниз покатились селяне, которых молодые дикари подгоняли сильными пинками в спину.

Егерь сразу же направился ко мне, молча сел рядом и, когда дверь закрылась, спросил:

— Ну что, братан, вспомнил своё имя?

— Да, Александром меня зовут.

— Вчера у Токтовидса был?

— У него самого, — подтвердил я.

— Не верь ему, он тебя выручить не сможет.

— Это я уже понял, но лучше у него в подвале сидеть, чем здесь, среди костей и плесени весь день гнить.

— Тоже верно, — согласился он. — О чём Сурик спрашивал?

— Общая информация. Сколько людей в государстве, есть ли танки и самолёты и каков технический потенциал. По‑моему, он полнейший дилетант, сам не знает, что хочет в итоге получить, и все вопросы задаёт по какому‑то дурацкому шаблону.

— Ты тоже заметил?

— Конечно. — Оглядев понурых крестьян, я спросил егеря: — А ты чем вчера занимался?

— Рыбу в местной речушке ловил, вместе с этими. — Он кивнул на селян. — Ночевали на берегу, а сейчас нас опять в стойбище вернули.

— И зачем?

— Наверное, что‑то надо сделать…

Мы замолчали. В подвальной тишине было слышно только сопение других пленников, эти звуки навевали тоску, и, дабы отвлечься от них, я тихо спросил у егеря:

— Что насчёт нового побега думаешь?

Никитин понизил голос до шёпота, наклонился к моему уху и сказал:

— Есть план. Думаю, если сегодня к вечеру нас снова на реку поведут, с меня колодку снимут. Отоварю охранника, брошусь в воду и на тот берег переплыву. Шансы на спасение небольшие, но есть.