Кубанская Конфедерация - Василий Сахаров

Я в это время находился на «Ветрогоне», который уже вошёл в порт и швартовался к центральному причалу, и вызов на связь застал меня на палубе фрегата. Включилась рация, и я услышал взволнованный голос командира штурмовиков:

— Мечник, это Крепыш, ответь!

— На связи!

Крепыш волновался очень редко, а значит, произошло что‑то серьёзное.

— У нас проблемы. Арсенал заминирован, и в нём закрепился глава этих грёбаных анархо‑коммунистов. Кричит и ругается, угрожает взорвать весь имеющийся в его распоряжении боезапас и требует, чтобы мы немедленно покинули город. Что делать?

— Жди, сейчас подойду и сам посмотрю, в чём там дело.

— А может, ну их на фиг, этих отморозков?

— Не дрейфь, братан. Если бы этот вожак действительно был отморозком, мы уже на воздух взлетели бы. Думаю, нас пугают, и если это так, то сможем договориться.

— Мне так не кажется.

— Разберёмся!

Фрегат прижался бортом к причалу, и, кивнув на берег, я позвал Лихого:

— За мной!

Борт корабля вровень с причальной стенкой. Мы с разумным псом перемахнули через леера и оказались на берегу. Следом за нами пошла группа Серого, и мы побежали к городскому арсеналу. Городок небольшой, всё рядом, так что через десять минут наша группа была уже на месте.

Обнесённый бетонной стеной большой просторный двор, по центру — несколько приземистых казематов, вокруг них наши воины держали на прицеле каждый вход и бойницы, а из ближайшего здания раздавались дикие выкрики на английском языке. Видимо, это тот самый местный вожак‑камикадзе, который угрожал здесь всё взорвать.

— Лихой, вперёд! Послушай эмоции этого самоубийцы!

Волкодав унёсся к стене каземата, а ко мне подбежали Крепыш и переводчик Тедди.

— Достал меня уже этот шантажист, — выдохнул командир штурмовиков. — Я даже с чего‑то перенервничал, да и воины волнуются. А ну как реально подорвёт арсенал? Здесь же боеприпасов под скалой сотни вагонов, наверняка ещё со Второй мировой пылятся.

— Нормально, Крепыш. Сейчас посмотрим, что за перец там окопался. С ним много народа?

— Точно не известно, но мы заметили пятерых бойцов и штатских человек сорок.

— Тедди, — окликнул я прижившегося у нас англичанина, — переводи, что этот горячий гражданин кричит.

Рёв вожака не смолкал, и Аргайл переводил дословно:

— Вы думаете, что сможете покорить свободолюбивых коммунаров?! Нет! Лучше смерть, чем рабство! Даю вам ещё один шанс на то, чтобы покинуть территорию республики Гибралтар! Забирайте, что успели награбить, и убегайте, у вас есть ещё десять минут, а после этого я нажму на кнопку, и все мы погибнем!

— Нет, — послушав слова анархо‑коммуниста, сказал я, — это не самоубийца. Всем на позиции, сейчас или на мирный исход его разведу, или на штурм пойдём.

Ко мне вернулся Лихой. Мгновенная сцепка взглядов, секундное слияние разумов, и пришли эмоции противника — жалость, рядом близкие люди, дети, семья, любимая, страх смерти, огромнейшее отчаяние и крошечная надежда на чудо. Этого достаточно, я прав, такие люди не самоубийцы, вот только им всегда нужна лазейка из, казалось бы, безвыходной ситуации.

— Тедди, переводи, что я скажу.

— Готов!

— Эй, воин! — выкрикнул я. — С тобой говорит капитан Александр Мечников, командир отряда, который захватил Гибралтар!

— И что ты хочешь, капитан?! Я сказал: свобода или смерть! Мы не сдадимся, и, когда надо будет взорвать арсенал, моя рука не дрогнет!

— А жену и детей не жалко?

Секундное молчание, и вопрос:

— Откуда ты про них знаешь?

— Считай, что я немного волшебник.

Снова молчание, и разговор продолжился:

— Своих близких всегда жаль. Однако и в плен сдаваться мы не можем…

— Так в чём проблема? Уходи. Тебя и всех твоих выживших воинов вместе с семьями выпустят.

— Не верю.

— Даю слово капитана Кубанской Конфедерации.

— Я не знаю ни про какую Конфедерацию, и для меня вы очередные бандиты.

— Кто бы говорил, у самого четыреста рабов по подвалам на цепи сидит, а туда же, в честные граждане лезешь. Моё слово нерушимо. Хочешь — поверь и спаси своих детей, а нет — подрывай всё к черту и не болтай попусту. Мы не уйдём, и это факт, а ты в арсенале долго не просидишь. Выдвигай свои предложения, и если сговоримся, то разбежимся без лишних смертей.

В этот раз вождь анархо‑коммунистов думал долго, минуты три, не меньше, возможно, с кем‑то советовался и вот выдал своё предложение:

— Мы забираем свой корабль и уходим. Сначала наши семьи, которые переправятся в Альхесирас, а затем мужчины. Если обманешь, точно тебе говорю, взорву арсенал.

— Давай иначе поступим. Забираете корабль и уходите всем скопом, сразу, а то кто тебя знает, семьи будут в безопасности, а ты нам прощальную каверзу устроишь.

— Нет. Настаиваю на своём предложении, а всё остальное буду рассматривать только как попытку оттянуть время.

Я оглянулся, воины готовы ворваться внутрь казематов и ждут команды начать штурм. Не хочется рисковать, но и довериться вожаку тоже сложно. Пока его сдерживает присутствие близких, а когда их не будет рядом, он своё решение может и изменить.

— Это твоё последнее слово? — окликнул я возможного камикадзе.

— Последнее.

— Ладно, принимаю твоё решение. Однако учти, у меня в море ещё рота бойцов, которые в случае подставы с твоей стороны догонят твоих близких и разделаются с ними.

— Мы поняли друг друга.

Из казематов появилось около пятидесяти женщин и детей. Их сопроводили к изрядно потрёпанному тральщику, который вместе со всей своей командой был захвачен в самом начале операции и теперь стоял у причала. Мирных жителей отпустили на волю, и их путешествие к Альхесирасу и возвращение корабля заняло два часа. Тральщик вернулся к причалу, и из арсенала появились последние защитники древней крепости — четверо рядовых бойцов, грязные и патлатые юноши лет по семнадцать, и вождь — пожилой, но всё ещё крепкий приземистый мужичок лет под пятьдесят в рваном сером пальто, очень похожем на шинель.

Они остановились передо мной, может быть, ожидали смерти. Однако я своё слово сдержал и после того, как отрядные радиоминёры проверили здание арсенала на наличие сюрпризов и отключили подрывную машинку от проводов, отпустил несостоявшихся самоубийц вслед за своими близкими. На прощание вожак, имени которого я так и не удосужился узнать, обернулся на причале. Он тяжко вздохнул, пристально, как будто запоминая, посмотрел на меня, сплюнул на потрескавшийся бетон и последним взошёл на борт своего судёнышка.