Весь Кир Булычев в одном томе - Кир Булычев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Удалов побежал прочь от прудика.
Он бежал посреди улицы, ничего не видя и стараясь не смотреть по сторонам. Он боялся любого предмета, дома, камня, могущего вызвать острое сжатие в груди или неожиданную вспышку горя.
Ему даже некогда было осознать, что происходит, почему он, человек уравновешенный и скорее счастливый, чем наоборот, вдруг попал в жуткую передрягу только из-за того, что у него хорошо заработала память. И он не видел, что за ним спешат Ксения и профессор Минц.
— Все время плачет? — спрашивал на бегу Лев Христофорович.
— Сердится! — отвечала Ксения. — Не улыбнулся ни разу, на меня волком смотрит, бешеный…
— И статью не пишет?
— Поглядел на нее и зарыдал, буквально слезы полились…
— Понятно.
Они настигли Удалова у реки Гусь.
Было такое впечатление, что он собрался топиться. Он быстро спускался по косогору, расстегивая рубаху. В этот момент он видел перед собой лишь поднимающуюся в мольбе голову Машеньки, слышал ее сдавленный крик — вода тогда была холодной и серой, и лодка, в которой она перебиралась с того берега, перевернулась уже недалеко от Удалова, который ждал ее, и Машеньку быстро понесло течением, и надо было сделать страшное усилие над собой, чтобы кинуться в воду, холодную и злую, а он ведь плавал еле-еле и знал заранее, что Машеньку ему не спасти, но надо было все равно нырять и утонуть самому, потому что остаться на берегу тоже было нельзя. И он тогда вошел в воду по колено — вода обожгла ноги и прижала брюки к икрам и начала толкать вниз, вслед за Машенькой, и Корнелий все медлил, никак не мог заставить себя сделать еще один шаг. А потом он увидел, как совсем недалеко с берега в столбе брызг, как торпеда, врезался в воду дядя Георгий — почему он оказался тут? И он плывет, и они с Машенькой все уменьшаются и растворяются в серой мгле… А потом дядя Георгий долго болел воспалением легких, а Машенька ничего не сказала Удалову. Но это было потом.
Ксения успела забежать между водой и Удаловым и встала на его пути как танк.
— Не пущу! — кричала она.
— Пусти, — вяло сказал Удалов.
Он понимал, что хоть сейчас, с опозданием на много лет, он должен броситься в воду, чтобы искупить тогдашний свой страх. Он никогда не думал, что это так ужасно — вспомнить.
Минц нажал ладонью на его плечо, заставив сесть на траву.
— Выпейте. — Он протянул желтую таблетку. Ксения набрала в горсть воды из реки, и Удалов покорно запил таблетку.
— Что вы со мной сделали! — тихо произнес он.
— Простите, — сказал Минц, который все уже понял. — Побочный эффект.
— Я не хочу жить, — ответил Удалов.
— Мне надо было испытать средство на самом себе, — произнес Лев Христофорович. — Но и то, что мы с вами сегодня узнали, хоть и дорогой ценой, послужит темой для серьезной и в целом оптимистической статьи.
— Оптимистической? — спросила Ксения.
— Природа милосердна, — объяснил Лев Христофорович, — а я попытался лишить ее милосердия. Память человека гуманна и потому избирательна. Мы куда острее переживаем горе, разочарование, потерю, чем радость или достижение, потому что жизнь учит нас на наших ошибках. Но горе уходит — с горем нельзя жить рядом. В прошлом мы запоминаем хорошее. Дурное уходит в подсознание. Оно живет там как бы за занавеской. Чтобы не мучить нас. Мы с улыбкой вспоминаем о том, как мальчишкой потеряли двадцать копеек и как ужасно было остаться без мороженого, потому что эти двадцать копеек ты копил целую неделю. Мы снисходительны к ужасу, который вроде бы выветрился из памяти. А представляете, каково было сегодня Корнелию пережить все те трагедии, которые на самом деле с высоты лет давно уже перестали быть трагедиями.
— Нет, — сказал Удалов. — Там рубля два было, мне мать на молоко дала. А они отобрали. — Он вытер слезу. Он на глазах успокаивался. Видно, желтая таблетка начинала действовать. — Но ведь она утонуть могла.
Минц с Ксенией переглянулись. Они не поняли, они решили, что Удалов заговаривается.
Поддерживая Корнелия под локти, они повели его обратно.
Удалов был мрачен и старался не глядеть по сторонам. У поворота на Пушкинскую им встретился Стендаль, который спешил в редакцию.
— К двенадцати часам жду статью! — весело крикнул он.
— Нет, — вздохнул Удалов. — Писателя из меня не вышло.
В этот момент его лицо исказила жалкая гримаса.
— Я согревал ее руки поцелуями, — произнес он с невыразимой болью, — и жаром своего дыхания. Всю ночь напролет я бодрствовал подле нее и возносил к небу молитвы о ниспослании ей сна тихого и безмятежного. О Боже, сколь пламенны и искренни были мои моления! И сколь жестоко Ты их отверг!
Удалов плакал.
— Я умру сама! — воскликнула Ксения. — Он опять о ней!
— Нет, — возразил профессор, морща лоб. — Это что-то знакомое…
— Конец ее страданий приближался, — продолжал Удалов. — Я потерял ее. Она засвидетельствовала мне свою любовь в самую минуту смерти. Это все, что я в силах сообщить вам о сем роковом и горестном событии.
Удалов уселся на мостовую и закрыл лицо руками.
— Аббат Прево, — вспомнил и облегченно вздохнул Лев Христофорович. — «Манон Леско». Заключительная сцена. Смерть Манон в диких прериях Америки.
— Правильно, — согласился Удалов. — Я читал эту книжку в восьмом классе.
Два сапога — пара
— Ты, Саша, — сказал Лев Христофорович Минц, — пытаешься добиться невозможного в пределах законов физики. Это бесперспективно.
— Не знаю. — Саша Грубин загнал длинные пальцы в лохматую шевелюру. — Но я верю в упорство.
— В упорство жука, который срывается со стекла, но снова и снова ползет вверх. А куда — не знает.
С этими словами Лев Христофорович осторожно подобрал со стекла черного усталого жучка и выкинул его в форточку.
— По законам физики, Саша, вечный двигатель невозможен.
— Знаю, — согласился Грубин. — Но прошлая модель три дня крутилась.
Минц задохнулся от возмущения. Спорить с Сашей Грубиным он считал своим долгом, но тут не выдержал.
Резким движением профессор схватил со стола лежавший там белый шар сантиметров шести в диаметре и запустил им в Грубина. Тот успел выставить вперед руки, но шар скользнул по ним и покатился
