«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма - Винсент Ван Гог

Береги свое здоровье, принимай ванны, особенно если Грюби так велит. Ибо через четыре года – это наша разница в возрасте – ты увидишь, насколько относительное здоровье необходимо для работы. А так как мы работаем головой, единственный способ не закончить свою жизнь слишком быстро – искусственно удлинить ее, неуклонно соблюдая правила современной гигиены, в той мере, в какой мы можем это вытерпеть. Скажем, я не делаю всего того, что должен. А немного хорошего настроения лучше всех этих средств.

Получил письмо от Расселла. Он говорит, что написал бы мне раньше, если бы не был поглощен переездом в Бель-Иль. Теперь он там и говорит, что будет рад, если я как-нибудь заеду туда. Он все еще хочет переделать мой портрет. И даже говорит: «Я бы зашел к Буссо, чтобы увидеть беседующих негритянок Гогена, но не смог по той же причине».

В общем, он не отказывается купить картину, но дает понять, что качество должно быть не хуже, чем у наших. Как видишь, это все же лучше, чем ничего.

Я напишу об этом Гогену и попрошу у него наброски картин. Не стоит торопиться в этом деле и сбрасывать со счетов Р., давай лишь относиться к этому как к текущей сделке, которая придет к завершению.

То же самое с Гийоменом: я бы хотел, чтобы он купил фигуру работы[233].

Он говорит, что получил от Родена прекрасный бюст своей жены, по этому случаю обедал с Клодом Моне и видел 10 картин с видами Антиба. Я пошлю ему статью Жеффруа. Он делает прекрасный критический обзор картин Моне, прежде всего очень их любя: сражение с трудностями, цветная воздушная среда, краски. Далее, говорит он, необходимо повторить, что композиция всегда несовершенна, – например, у дерева слишком большая крона для такого размера ствола; и так везде и во всем, с точки зрения реалистичности изображаемого и всех законов природы, он почти безнадежен. Он делает вывод, что решимость сражаться с трудностями – качество, которым должны обладать все.

Я получил от Бернара 10 набросков, включая вид борделя; из них 3 – в стиле Редона, хотя я не очень-то разделяю его энтузиазм по поводу всего этого.

Но есть моющаяся женщина, очень рембрандтовская или в стиле Гойи, и весьма странный пейзаж с фигурами.

Он прямо запретил мне посылать их тебе, но ты получишь их с той же почтой. Думаю, Расселл возьмет у Бернара еще что-нибудь. Я увидел теперь работы этого Боша, совершенно импрессионистские, но не особенно сильные; новая техника пока еще слишком занимает его, чтобы он мог быть самим собой. Он станет сильнее и проявит свою индивидуальность, мне так думается. Но Макнайт делает акварели такого же плана, что и Дестре – помнишь, того мерзкого голландца, с которым мы когда-то были знакомы. Однако он написал акварелью несколько маленьких натюрмортов: желтый горшок на фиолетовом переднем плане, красный горшок на зеленом, оранжевый горшок на синем: лучше, но все же убого.

Деревня, где они остановились, – настоящий Милле: крестьянские домишки и их скромные обитатели, и ничего, кроме этого, все очень по-сельски и задушевно. Это свойство от них полностью ускользает. Полагаю, Макнайт цивилизовал и обратил в цивилизованное христианство своего неотесанного хозяина. По крайней мере, этот подлец и его достойная супруга пожмут вам руку, когда вы приедете, – разумеется, это кафе[234], – и, если спросить выпивку, откажутся от денег: «Нельзя же брать денег с худошшника» (с двумя «ш»). Словом, этот ужас происходит по их вине, и Бош, видимо, изрядно напивается с Макнайтом. Думаю, у Макнайта есть деньги, но немного. И так они отравляют жизнь в деревне; не будь этого, я бы часто приезжал туда работать. Там надо бы поменьше разговаривать с цивилизованными людьми, но они знакомы с начальником станции и двумя десятками зануд и во многом из-за этого ни черта не делают. Я уже говорил это Мурье – тот некогда считал, что Макнайт прекрасно ладит с «сельским жителем»[235].

Разумеется, эти простые и наивные обитатели полей смеются над ними и презирают их. Но если делать там свое дело, не обращая внимания на местных бездельников с крахмальными воротничками, можно сблизиться с крестьянами, давая им заработать несколько су. Тогда этот чертов Фонвьей мог бы стать для них сокровищем; но туземцы – это крестьяне Золя, невинные и кроткие создания[236], как мы знаем. Вероятно, вскоре Макнайт начнет писать пейзажики с овечками для конфетных коробок.

Не только мои картины, но и я сам приобрел в последнее время безумный вид, почти как Хуго ван дер Гус на картине Эмиля Ваутерса.

Вот только, тщательно выбритый, я, пожалуй, напоминаю также чрезвычайно спокойного аббата с той же картины – не меньше, чем сумасшедшего художника, который изображен так разумно. И я не против находиться где-то между тем и другим, так как жить-то надо.

Особенно потому, что надо смотреть правде в глаза: со дня на день может случиться кризис, если твое положение у Буссо переменится. Вот еще одна причина поддерживать отношения с художниками – для меня, как и для тебя.

Впрочем, я полагаю, что так или иначе говорю правду. Если я возмещу потраченные деньги, то всего лишь выполню свой долг. И затем, портрет – это то практическое, что я могу сделать. Ну а много пить… не знаю, плохо ли это. Возьмем Бисмарка, человека заведомо очень практичного и очень умного. Врач сказал ему, что он много пьет и что он всю жизнь изнашивал себя, от желудка до мозга. Б. внезапно перестал пить. Он потерял почву под ногами и кое-как влачит свое существование. В душе он должен изрядно смеяться над своим врачом, которого, на свое счастье, не позвал раньше. Крепко жму руку.

Помни: что касается Гогена, мы не должны оставлять идею прийти ему на помощь, если предложение приемлемо для него в таком виде, но у нас нет надобности в нем. Что до работы в одиночестве, не думай, что это меня угнетает, и не торопи событий из-за меня, этого не нужно, БУДЬ УВЕРЕН.

Для портрета девочки взят белый фон с заметным добавлением поль-веронеза; ее корсаж – в кроваво-красную и фиолетовую полоску. Юбка – королевского синего в крупный оранжево-желтый горошек. Матовые участки плоти – серо-желтые, волосы – фиолетового оттенка, брови и ресницы – черные, глаза – оранжевые и цвета берлинской лазури, между пальцами – розовая ветка лавра, так как обе кисти показаны.

651. Br. 1990: 653, CL: B13. Эмилю Бернару. Арль, понедельник, 30 июля 1888

Дорогой дружище Бернар,

уверен, ты согласишься с тем, что ни ты, ни я не можем иметь полного представления о Веласкесе или Гойе, о том, какими они были как люди и как художники, ибо ни ты, ни я не видели Испании, их страны, и многих прекрасных вещей, оставшихся на юге. И все же то, что нам известно о них, – это уже кое-что.

Само собой, если брать северян, и прежде всего Рембрандта, крайне желательно, высказывая суждение об этих художниках, досконально изучить их творчество, знать их страну, а также сокровенную, потаенную историю той эпохи и нравы страны в то время.

Говорю тебе еще раз: ни у Бодлера, ни у тебя нет достаточно ясных идей насчет Рембрандта.

Что до тебя – я буду снова и снова настаивать, чтобы ты долго смотрел на больших и малых голландцев, прежде чем составить какое-нибудь мнение. Дело не только в причудливых драгоценных камнях, но и в том, чтобы выбрать сокровища из числа сокровищ.

И затем, среди бриллиантов всегда попадается немало стекляшек. Я уже 20 лет изучаю школу своей страны, и в большинстве случаев я бы даже не стал подавать голос, когда речь заходит об этом предмете, поскольку обычно, касаясь северных художников, люди говорят совсем не по существу.

Тебе я могу лишь сказать: «Давай же! Посмотри внимательнее, это поистине окупится тысячу раз».

Если же я, к примеру, утверждаю, что картина Остаде из Лувра – семья художника: он сам, его жена, с десяток ребятишек – чрезвычайно заслуживает изучения и размышления, так же как «Заключение мира в Мюнстере» Терборха; если в галерее Лувра картины, которые лично я предпочитаю другим и нахожу самыми