Холодная весна - Кэрол Тауненд

— Но Анна…

— Я достаточно терпела от него оскорблений. Я была слепа. Слепая на оба глаза — ради него я прошагала с ребенком пол-Франции. Если бы он любил меня, то сам давно вернулся. Но… — ее голос прервался, затем снова окреп: — Я так хотела, чтобы он любил меня, и не видела очевидных вещей, даже когда он смотрел мне прямо в лицо, глаза в глаза.

— А что, если он и в самом деле любит тебя?

Анна скатала запасной плащ и, перевязав его тесемкой, засунула в мешок.

— Любит? Да знает ли он вообще, что такое любовь? Он холоден, Бартелеми, холоден как ледышка, как булыжник. А если он и любит кого, так это самого себя.

Она подхватила тунику и штанишки Жана, и откуда-то выкатилась лошадка из черного дерева, которую Гвионн вырезал для мальчика. Как положено, в первые же месяцы она потеряла половину своего хвоста, но до сих пор оставалась любимой игрушкой сына. Анна смотрела на нее какое-то время, а затем резким движением ухватила ее за холку и засунула в торбу, поверх сменного платья. Она с озлоблением в беспорядке совала туда же одежду свою и сынишки, уминала кулаком, совала еще. Готово, можно завязывать…

Бартелеми с сочувствием наблюдал за ней. Сколько же времени пройдет, пока черная пелена не спадет с глаз Анны? А что, если много-много лет, возможно, целую жизнь? Он сам уже давно любил ее, но решил тихо и спокойно ждать своего дня. Он долго ждал момента, когда она будет готова выслушать его признание в любви, но видел, что пока еще не время. Пусть ее раны немного заживут.

— Как же ты пойдешь — налегке, одна-одинешенька? — поинтересовался он. — И куда направишься?

— Назад в Кермарию. Меня там примут. И Жана тоже.

Бартелеми кивнул, нагнулся и принялся копаться в своих собственных пожитках.

Анна уставилась на него.

— Бартелеми!

— Чего тебе?

— Что ты делаешь?

Он поднял голову.

— Готовлюсь в путь, разве не видишь? Не думаешь же ты, что я отпущу вас одних в такую длинную и опасную дорогу?

Карие глаза Анны наполнились слезами.

— Но, милый мой, тебе и тут совсем неплохо. Хорошее место, сытно, тепло. Почти как дома. Зачем тебе уходить отсюда?

Улыбка показалась на устах музыканта.

— Анна, я ведь словно перекати-поле. У меня нет места, к которому я был бы привязан.

— О, Бартелеми! — она растроганно вздохнула, и он увидел, что по ее щеке катится слеза. — Дорогой мой друг…

Стоя на коленях, Анна обняла его за шею и потрепала за волосы.

Осторожно расцепив ее руки, певец освободился из объятий. Он не хотел, чтобы его называли дорогим другом. Он хотел стать ее любимым мужем.

— Иди отыщи своего сынишку, а я тем временем закончу собирать вещи. Жан вертелся на конюшне, когда я в последний раз видел его.

После легкого завтрака, в котором не участвовали ни граф, ни графиня, все пилигримы собрались на улице Ля Ру де ля Короннери.

Петронилла старалась спрятать улыбку. Как она и предвидела, граф нацепил на себя длинную льняную рубаху, которая доходила ему почти до колен. Его ноги были голыми: тощие, словно веретена, икры, сетка расходящихся во все стороны вен под кожей, узловатые старческие колени.

Сегодня ей предстояло развлечение. В предвкушении удовольствия, Петронилла повернулась к графине, ожидая увидеть, как забавно та будет выглядеть в простой тунике.

— Доброе утро, госпожа.

— И тебе доброе утро, леди Петронилла.

На графине был надет светло-розовый хитон, обычно носимый под халатом; рыжие волосы распущены по плечам, словно у невесты. Она выглядела свежо, молодо и потрясающе невинно. Лилия полей с каплями росы на лепестках. Петронилла вспомнила те истязания, которые она лично наблюдала через щелку в двери господской опочивальни, и поразилась. Гвионн буквально пожирал графиню глазами, но он единственный. Сэр Жилль — человек холодный и расчетливый, покраснел и отвел взгляд, когда графиня сказала ему «доброе утро». Улыбка Петрониллы погасла, а с нею и предвкушение наслаждения. Мало того — проходивший мимо подмастерье-пекарь, тащивший лоток свежевыпеченных булок, взглянув на Арлетту, присвистнул, и чуть было не выронил свою ароматную ношу, добавив соли на раны Петрониллы.

— Пойдем, дорогая. — Граф взял ладонь жены в свою руку, и они вышли.

Все утро продолжалось восхождение графа и его супруги к часовне Девы. Они продвигались вперед очень медленно, так как граф взял себе за правило на каждой ступеньке бормотать по псалму. «Хорошо еще, что хоть дождя нет», — думала Петронилла, озирая голубое небо.

Они миновали отметку половины пути, а затем площадку с кельями отшельников, и наконец приблизились к месту, где продавали освященные эмблемки, la Place des Senhals. Здесь Петронилла шепотом объявила мужу, что устала стоять на ногах. За мелкую монетку кто-нибудь из продавцов, конечно, даст ей посидеть и отдохнуть на стульчике в тени.

— Мы можем не ждать остальных. Давай побыстрее поднимемся наверх и произнесем наши молитвы, — убеждал ее Луи. — Совсем не обязательно держаться рядом с дядюшкой.

— Одну минуточку, — отвечала Петронилла, внимание которой было приковано к сидящему под навесом ремесленнику, заливающему расплавленное олово в ромбовидные формочки.

— Ах вот как это делается! — заинтересованно воскликнула она. — Я-то думала, что их просто штампуют.

— Только самые дешевые, — ответил мастер. — Но те, которые освящает сам аббат, отливают, а потом зачищают.

От плавильной печи исходил такой жар, что снаружи было намного прохладнее, чем внутри. Петронилла зевнула и обмахнула лицо влажной ладонью. В желудке у нее бурчало, и она с тоской мечтала об обеде.

— Из чего вы их делаете? — спросила она.

— Золото, серебро, олово, свинец. — Широкая улыбка озарила лицо ремесленника. — На всякий кошелек, госпожа.

— Я хочу золотую, — решила Петронилла. — Луи!

Луи тоже вошел под навес мастерской.

— Ну-ка, выдай мне монетку. Мне хочется привезти домой на память одну медальку вот этого мастера.

Владелец мастерской, извиняясь, сложил руки перед грудью.

— Очень жаль, благородная госпожа, но не могу уважить вашу просьбу. Я не имею возможности продать вам ни одного медальона.

Она в изумлении подняла брови.

— Почему?

— По установленным правилам я должен сдавать все свои изделия монахам в Тулле, — начал объяснять мастер. — Мне не дозволяется самому торговать ими. Вот когда вы дойдете до самого верха, исповедуетесь перед статуей патронессы и левит объявит вас чистой, вот тогда вы и выберите себе senhal.

Петронилла встала.