Всем стоять на Занзибаре - Джон Браннер

– Прошу прошения, что вмешиваюсь, – сказал он. – Мне хотелось бы кое о чем вас спросить, мистер Хорсфолл.

– Валяй, – сказал худощавый. – И зови меня Гидеон. Терпеть не могу, когда мне выкают. – Он вдруг хохотнул, что совсем не вязалось с его скелетной внешностью: он мог бы быть клоном Рафаэля Корнинга, только ниже ростом и много смуглее. Их схожесть едва не увела мысли Нормана в абстрактные дали: и почему в современной политике такую большую роль играют худые нервические типы?

– Я раньше приберегал «выканье» для бледножопых, – добавил он, посерьезнев. – Но, пробыв тут какое-то время, стал думать, что проблема – ради разнообразия – в точке зрения. Прости, так о чем ты хотел спросить…

– Ты так же восторгаешься Бенинией, как Элайху? Возникла пауза. Гидеон молча оглядел надвинувшиеся с обеих сторон пригороды Порт-Мейя. Помимо того факта, что почва здесь была недостаточно прочной, чтобы выдержать высотные здания (из исследовательских обзоров Норман узнал, что Порт-Мей построен на болоте, которое англичане осушили и засыпали гравием), город поразительно походил на картинки с изображениями трущоб европейского Средиземноморья в прошлом столетии: узкие переулки с натянутыми над ними бельевыми веревками впадали в сравнительно широкую, но также испещренную рытвинами авеню, по которой они как раз проезжали.

Наконец, не глядя на Нормана, Гидеон произнес:

– Вот что я тебе скажу. Когда меня решили сюда послать – я был третьим секретарем посольства в Каире, – это, конечно, было номинальное повышение, но я был в ярости. Мне казалось, это безнадежная дыра. Я сделал все, что мог, лишь бы увильнуть от назначения. Но мне ясно дали понять, что если я не суну мою гордость в карман, то в будущем могу рассчитывать только на ранг второго атташе и не больше.

Поэтому я согласился, но знал бы ты, чего мне это стоило, – я едва не свихнулся. Когда я приехал на место, то был на волосок от того, чтобы попасть в лапы психиатров. Я, можно сказать, жил на транках. Сам ведь знаешь, каково это – быть коричневоносым в обществе бледножопых.

Норман кивнул. Он попытался сглотнуть, но во рту у него так пересохло, что под небом не было ничего, кроме воздуха.

– Когда Элайху уехал, я остался за главного, – сказал Гидеон. – Признаю, руководить тут особо нечем. Но… Ну, еще два года назад, свали на меня хотя бы такую номинальную ответственность, я бы сломался. Я просто сюда приехал, всего и делов-то, но почему-то, – тут он, словно извиняясь, пожал плечами – вместо того, чтобы превратиться в психическую развалину, я снова в норме, снова на коне. У нас могла бы случиться война РЭНГа с Дагомалией, а я бы продолжал заниматься своим делом. Возможно, я не слишком хорошо справился бы, но приложил бы все усилия и не чувствовал себя бесполезным и беспомощным.

– Верно, – кивнул Элайху. – Я тобой доволен.

– Спасибо. – Гидеон помешкал. – Элайху, наверное, меня понимает. Было время, когда за такую похвалу я бы ботинки послу вылизал. А теперь… ну… просто приятно. Сечешь? – Тут он повернулся к Мастерсу: – Я совсем не хотел вас задеть, просто пытался объяснить Норману положение вещей.

Элайху кивнул, и у Нормана возникло тревожное ощущение, что они с Гидеоном обменялись какими-то мыслями, которые ему, уроженцу Нью-Йорка, чужаку, нечего и надеяться подслушать.

– Вот, скажем, Элайху, – продолжал Гидеон, повернувшись на сиденье так, чтобы смотреть в лицо Норману, – мог бы сделать что угодно, ну, может, назвать меня треклятым тупицей и это – уж пожалуйста – доказать, а я все равно бы продолжал отстаивать мое мнение. И если бы у него нашлись доказательства, я бы признал, что не прав, и начал все заново, но не чувствовал бы себя дураком только оттого, что ошибся. Я бы решил, что на то есть причина: скажем, я получил неверную информацию, или меня подвело какое-нибудь привезенное из дома предубеждение, или еще что-нибудь. Вот это и есть уверенность в себе, что равнозначно защищенности. Сечешь?

– Пожалуй, – с сомнением сказал Норман.

– По всей видимости, нет. А это означает, что словами тут ничего не объяснишь. – Гидеон пожал плечами. – Такое нельзя вычленить и выставить на всеобщее обозрение в склянке, и на то есть причина. Это что-то должно проникнуть тебе под кожу, забраться в самое нутро, его надо почувствовать. Но… Ну, тот факт, что за пятнадцать лет в Бенинии не было ни одного убийства, уже кое о чем говорит.

– Что? – Норман даже подпрыгнул на месте.

– Правда-правда. Не понимаю, как такое возможно, но это документально подтвержденный факт. Только посмотри на эти трущобы! – Гидеон указал за окно машины. – Можно было бы подумать, что они самое место для разборок между уличными бандами, песочница для мокеров, правда? А ведь в Бенинии не было ни одного мокера. Последний убийца был даже не из этнического большинства, шинка. Это был шестидесятилетний иммигрант-иноко, который уличил свою жену в измене.

«Вот бы сюда Чада Муллигана, ух как полетят в тартарары его драгоценные теории», – подумал Норман, но вслух сказал:

– В таком случае нечего и сомневаться: в Бенинии и впрямь что-то есть.

– Поверь мне, чувак, – сказал Гидеон. – И еще отношение к религии. Сам я католик. А ты?

– Мусульманин.

– Не из «Поколения X»?

– Нет, ортодокс.

– И я тоже, в моей собственной вере. Но ты когда-нибудь слышал о стране, где правые католики не были бы предметом поругания?

Норман покачал головой.

– Что до меня, я целиком и полностью за контрацепцию. У меня два отличных бэбика, они умненькие, здоровые и все такое, и мне этого хватает. Но раньше я поносил еретиков, пока не проникся логикой бенинцев.

– И какая же она?

– Ну… – Гидеон помялся. – Я и сейчас даже не знаю, жестоко это с моей стороны или, может, просто здравый смысл. Видишь ли, когда произошел раскол, элемент догматичного фанатизма среди здешних католиков был довольно силен, но католики составляют лишь крохотную часть населения – большинство тут язычники или люди твоей веры. А потому у многих булла «De progenitate»[68] неизбежно должна была вызвать отторжение. Однако тут даже распря между правыми и римскими не началась! Люди говорили: «Ну и ладно. Если они не планируют своих бэбиков, то достаточное их число родятся ослабленными и в конечном итоге неконкурентоспособными. К тому же они обычно или разоряются, заводя столько детей, или же от вынужденного воздержания обзаводятся такими психозами, что сами себе чинят помехи в дальнейшей жизни». И люди тут не просто в это верят, они ведут себя соответственно! И в довершение всего!..

– Что?

– Статистика показывает, что они правы, – неожиданно вмешался Элайху. – Здесь мало кто проводит социологический анализ населения. Разве что какая-нибудь коммерческая фирма под эгидой «Компании Объединенной Африки» или ребята из «Файэрстоуна Кремня», которые со своего плацдарма в Либерии прощупывали новые рынки сбыта автомобильный резины, а этот рынок теперь сокращается. Думается, тебе нет нужды об этом рассказывать. Но факт остается фактом: объем экономического влияния правых католиков с момента раскола снизился на двадцать с чем-то процентов и, вероятно, будет падать дальше.