Нона из Девятого дома - Тэмсин Мьюир

Красные метки, покрывающие коридор, взорвались, как миллион крошечных фейерверков. Один, потом следующий, потом все остальные по очереди – ПОП-ПОП-ПОП-ПОП-ПОП, как будто Чести купил их по дешевке и бросил спичку в коробку. Послышался шум, словно загорелся автомобиль, воздух замерцал, и мелкий кровавый порошок посыпался с потолка.

Нона опустилась на корточки и спрятала руку между бедер, боясь взглянуть на нее. Ее сердце билось так сильно, что она боялась, что оно лопнет. Взгляд расфокусировался, как будто глаза уже не имели к ней никакого отношения. На мгновение ей захотелось крикнуть: «Помогите», как она поступила раньше, притворяясь капитаном. Ей хотелось кричать. Ей хотелось, чтобы ее слушали. Она хотела, чтобы барьер забрал ее руки. Ей хотелось броситься в него, обратиться кипящей массой плоти, костей и щупалец, уничтожить свое тело, расплавить его, исчезнуть, чтобы никто не претендовал на ее тело, кроме нее самой, чтобы оно принадлежало ей и никому другому. Думать об этом было ужасно. Нона сразу горячо возненавидела себя.

Пирра упала рядом с ней, обхватила ее большими темными жилистыми руками, дико пахнущими по́том. Щеки казались шершавыми от несбритой щетины. Шея у нее была колючая и приятная, и Нона уткнулась в нее лицом и тихо хныкала, пока ей не стало легче.

Пирра схватила ее за руку и сказала:

– Ты в порядке. Никаких повреждений. Смотри.

Но Нона отказывалась смотреть целых двадцать секунд. Когда Нона наконец опустила взгляд, все было в порядке – ее рука казалась совершенно нормальной, вот только ногти отросли слишком длинными, так что рука походили на лапу. Пирра тут же достала нож и обкромсала их, пусть и неровно.

– Ты смелая. Нона, прости, у нас нет времени отдыхать. Начни открывать дверь. Я хочу тут прибрать на случай, если какие-то заклинания остались целы. Не хочу, чтобы тело принялось разваливаться на куски. Ее не так-то просто будет утащить.

Голова Ноны снова закружилась, но она кивнула и двинулась по коридору. Она открыла первую дверь слева, но это оказался чулан с метлами. Подбежала к следующей, массивной двери. Ключ все еще торчал в замке. Она повернула ключ, нажала на ручку и остановилась на пороге.

Это была обычная спальня. Окон не было – они спустились под землю, по крайней мере, на один этаж, – и горела одна довольно тусклая лампочка. Комната выглядела довольно большой, там помещалась целая кровать и влезла бы еще одна, если поставить ее у самой стены. Растянувшись на кровати и занимая ее почти всю, там лежала девушка из ее сна. Девушка, которая могла бы быть ею.

Нона вошла на цыпочках, мучимая нелепым ощущением, что шуметь нельзя, и всмотрелась в тело. Она не так много трупов видела вблизи. Долговязый труп был одет в красивый белый костюм: белые брюки, коричневые ботинки, которые выглядели почти новыми, белая куртка с серебряными шнурами и пуговицами. Пара пуговиц оказалась расстегнута. Девушка выглядела так, будто она рухнула спать в ботинках после долгого тяжелого дня: лицо у нее казалось полусонным. Рыжие волосы в темноте выглядели еще более рыжими, были ярче, чем у Пирры и чем у Чести. Маленький венок из костей и цветов немного сбился. Подбородок у нее был решительный, а нос представлял собой полную противоположность носу Ноны и напомнил о больших пустынных ядовитых кошках, от которых был без ума Утророжденный.

Нона вовсе не была уверена, что девушка красива. Лицо ее не казалось отталкивающим. Оно заставляло задуматься, но не о чем-то плохом, а просто о смерти. Кожа явно принадлежала мертвецу – пепельно-серая, с пятнами неподходящего грима у ноздрей и рта. Но даже будь девушка живой, Нона оценила бы ее критически. Ресницы у нее были очень темные, но короткие и загнутые, тогда как Нона считала, что все ресницы должны быть длинными и прямыми (ее собственные ресницы такими и были). У трупа были слишком большой рот и ямочки на щеках (ни у кого из ее домашних ямочек не было). По крайней мере, на веках не виднелись венки. Веки казались тяжелыми и холодными, а глаза – излишне глубоко посаженными.

Нона подумала, что будет очень стыдно превратиться из такой красавицы, как она, в такую… рыжую. Нона осторожно прикоснулась к холодной руке трупа, ожидая, что что-то сразу же произойдет, что она внезапно растает или исчезнет, как мыльный пузырь. То, что произошло, заставило ее гораздо лучше думать о трупе. Девушка открыла глаза, и глаза оказались желтыми, цвета золотого вечернего неба, такие же, как у нее самой, только мутнее. Они были прекрасны: Нона обожала свои глаза и теперь видела их снова, лишь чуть-чуть попорченные смертью. В темноте они сияли, как клад.

Труп взглянул на нее с такой немой беспомощной мольбой, как будто заговорил на родном языке Ноны, что она сразу поняла, что делать дальше.

Тень встала в дверном проеме, почти заслонив весь свет из коридора. Нона обернулась и сказала:

– Пирра, прости, я облажалась.

Но Пирра смотрела на труп девушки так, как будто увидела привидение. Или даже два. А может, и два. Повернувшись обратно к девушке, Нона опешила: труп лежал совершенно неподвижно: глаза закрыты, конечности застыли в нелепой позе. Полное ощущение смерти. Пирра подошла и посмотрела на едва освещенный труп.

– Да, это Гидеон Нав, все в порядке. Я узнала бы ее где угодно. Можно было даже не говорить, что она дочь своей матери…

– Кого? – не поняла Нона.

– Ты видела ее фотографию, – Пирра потянулась рукой к лицу Гидеон, но потом отвела руку, одумавшись, – массовое производство Крови Эдема… так себе затея. Но этот ребенок ее. Только глаза и брови его. Странно, что Мерсиморн этого не заметила. Она, наверное, не смотрела.

– Ее мать – женщина, которая разбила тебе сердце, – догадалась Нона.

– Да, – сказала Пирра, – но лишних сантиментов не надо. Мы с моим лучшим другом выкинули ее из шлюза. А так я была готова