Рассвет над морем - Юрий Смолич
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Но если нежданно-негаданно, когда нет ни малейшего повода опасаться этого, за вашей спиной произносят вашу фамилию, которая, как вы думаете, тут не может никому быть известна, — кто его знает, как в таком случае надо реагировать?
Очевидно, в таких случаях люди просто теряются и совершают непростительные глупости.
Именно так реагировал и полковник Фредамбер.
Вместо того чтобы вскрикнуть от неожиданности или кинуться куда глаза глядят с перепугу, он медленно обернулся и посмотрел в комнату.
Перед ним стоял кудрявый коридорный мадам Мурзиди, глядел на него, хитро прищурив глаз, и делал знаки пальцем.
Это был специфический жест. Им пользуются невоспитанные люди, когда подзывают кого-нибудь к себе. Но так же делают опять-таки маловоспитанные люди и тогда, когда хотят дать понять другим, не лучше воспитанным, что, мол, пришла пора расплачиваться.
Однако близок к Этому движению пальцами и еще один знак, которым — и Фредамберу это было известно — обмениваются масоны, когда, встретившись, хотят тайно от всех присутствующих дать знать о своей принадлежности к масонской ложе.
И Фредамбер оторопело спросил:
— Вы масон?
Это, конечно, была самая большая глупость, на какую только способен был в ту минуту Фредамбер.
— Нет, — тотчас же отозвался кудрявый коридорный мадам Мурзиди. — Я — Мишка Япончик.
У Фредамбера все внутри похолодело. И потому, что Фредамберу было отлично известно, что за фрукт Мишка Япончик, и потому, что этому фрукту, Мишке Япончику, следовательно, было известно, что он — Фредамбер.
И, окончательно растерявшись, Фредамбер задал второй вопрос, еще глупее первого:
— А… откуда вы знаете, что я… Фредамбер?
— Или! — пренебрежительно скривился Мишка Япончик. — Или я, как интеллигентный человек, не обязан знать всех тузов, власть имущих? Или это не ваша старая бабушка, дай ей бог прожить сто двадцать лет, живет по Базарной, девять, ход с улицы?
Вслед за этим наступило молчание.
Мишка Япончик, атаман одесских бандитов, добросовестно выполнял сейчас роль коридорного, который лежал в эту минуту опутанный веревками, как колбаса, с кляпом во рту, внизу, в чуланчике. Он сметал салфеткой крошки со стола. Полковник Фредамбер — начальник штаба оккупационной армии, внук старой бабушки с Базарной, девять, ход с улицы — осоловело глядел на стоявшего перед ним кудрявого детину и никак не мог выжать из своей головы хоть сколько-нибудь оригинальную мысль.
— Чего же вы от меня хотите, мосье Мишка Япончик? — наконец, выдавил он из себя.
— Спрашиваешь! — Мишка Япончик недоуменно пожал плечами, вопрос Фредамбера удивил его до крайности. — Лампопо!
— Комман?[42] — не понял Фредамбер.
— Что ты представляешься! Чего ты ломаешься! Или ты русского языка не понимаешь? — возмутился Мишка Япончик. — Тоже мне Пуанкаре! Лампопо, иначе — пополам!
— Что… пополам? — заикаясь, пролепетал Фредамбер.
— Ой, морока мне с тобою! — рассердился Мишка Япончик. Мильоны пополам! Этот самостийник дал тебе сейчас пять лимонов. Так чтоб тебе не было кисло, я тебе помогу их скушать. Три пропали: этот самостийник загнал их аж в Париж. Твое счастье, если, конечно, ты выберешься отсюда живой. Но два можно разменять завтра утром в конторе «Лионского кредита». Очень кстати, что они на двух бумажках. Мы их совсем даже просто поделим: один тебе и один мне.
Это была не дешевая цена: миллион рублей только за то, что твоя бабка не успела вовремя умереть!
У Фредамбера затряслись губы.
— Послушайте! — взмолился он. — Имейте совесть!
— Зачем? — искренне удивился Мишка Япончик.
— Ну, когда между деловыми людьми… — начал Фредамбер, — заключается соглашение, так все-таки…
— У меня сейчас соглашение с тобой, — парировал Мишка Япончик и резонно добавил: — На что мне совесть, если у тебя ее нет?
Фредамбер вознегодовал. Он уже немного пришел в себя, и опасность потерять целый миллион вернула ему способность кое-как владеть собой.
— Но ведь со всех одесских фирм за то, что вы их не грабите, то есть, я хотел сказать, за охрану их собственности, вы берете только один процент с месячной прибыли. Это мне точно известно. Возьмите пятьдесят тысяч! Ведь миллион же — это двадцать процентов!
Мишка Япончик циркнул слюной через губу.
— Так то ж по-соседски. А ты откуда взялся?
Он вдруг рассердился:
— Послушайте, гражданин! Ваша фирма не внушает доверия — вы только временные оккупанты. А наша фирма существует с тысяча девятьсот шестого года, и цены у нас без запроса. Не подходит — можете не покупать. Товарчик вполне подходящий для мосье Клемансо или полковника Риггса.
Полковник Фредамбер окончательно овладел собой. Упоминание о Клемансо и Риггсе отрезвило его. Ему стало ясно, что дешевле, пожалуй, не купить нигде.
Он сунул в карман два пальца и вытащил одну из бумажек.
Мишка Япончик галантно подал ему перо:
— Передаточная надпись на предъявителя делается здесь, в правом углу.
Фредамбер присел к столу и послушно написал в надлежащей графе: «Выдать предъявителю».
Пока Фредамбер аккуратно выводил свою фамилию, Мишка Япончик укоризненно качал головой:
— Ай-ай-ай! Как нехорошо! Забывать старую бабушку! Или добрый сын может забыть родителей? Подъезжать на машине к самому порогу — и ваших нет? Ай-ай-ай!
Подпись Фредамбера уже красовалась на бланке, и Мишка сменил укоризненный тон на поучительный:
— Или ты думаешь, что платишь за то, что мне стало известно, как ты слупил пять миллионов с этого самостийника? Пхе!
Банковое обязательство было уже у Япончика в руках, и он еще раз сменил тон на дружески-ласковый:
— Ты платишь за то, что мне известны твои шуры-муры с американским консулом. Может, это интересно твоему Клемансе? А может, и большевикам интересно, что ты американец? Я доктор? Я знаю?
— Я — француз! — с достоинством ответил Фредамбер.
— Может, ты мне еще скажешь, что ты англичанка? — скептически поинтересовался Мишка.
Но дело сделано, и можно кончать комедию. Мишка Япончик примирительно похлопал Фредамбера по плечу:
— Можешь быть хоть папой римским. Что я, не понимаю?
Фредамбер осторожно высвободил плечо.
— Вы никому не скажете ни слова, мосье Мишка Япончик?
— Могила! — побожился Япончик. — Я ж — Мишка Япончик, фирма известная!
Фредамбер открыл дверь, но на пороге остановился.
— Это вы ее накачали? — кивнул он головой на номер девятый, где лежала пьяная американская контрразведчица.
Мишка Япончик хмыкнул:
— Что вы! Полбутылки коньяку мало кто выдержит! — Но тут же заговорщицки подмигнул. — А если еще прибавить ноль, запятая, пять морфия, так никто не выдержит. Можете быть спокойны: фирма несет полную ответственность!
Когда один бандит вышел в коридор, другой бандит крикнул ему вдогонку:
— Полковник! Если вам понадобятся мои услуги, выйдите прямо на бульвар и скажите: «Позовите мне Михаила Яковлевича!» — и я уже буду знать. Мои уши услышат… А ваш номер телефона у меня есть.
Глава десятая
1На первое время Иностранная коллегия сосредоточила свою деятельность в катакомбах на Куяльнике.
«Хозяйство» Яковлева — редакция, типография, издательство — раскинулось под землей на обширной территории. Во-первых, для каждого из «цехов» нужна была просторная галерея, а они попадались на изрядном расстоянии друг от друга. Во-вторых, в случае, если проникнет в подземелье враг, размещение отдельных блоков подпольного хозяйства на большом расстоянии друг от друга уменьшало опасность — легче будет спасти людей, спрятать материалы, перенести в другое место оборудование.
Экспедиция готовой литературы осуществлялась двумя способами. Листовки по ночам в больших пачках, аккуратно завернутых в цветистые обертки, выносили во двор биндюжника Егоренко, и под утро биндюжник Егоренко на своей подводе отвозил их на Старый Базар, в лавочку агента торговой «фирмы» Самойла Солодия и Самуила Сосиса. Отсюда пачки каждое утро разбирали комсомольцы и комсомолки Коли Столярова для распространения. На цветистых обертках было напечатано: «Братья Поповы. Папиросы «Сальве». Подпольщики-большевики с табачной фабрики Поповых поставляли эти обертки в неограниченном количестве.
Днем экземпляры свежего номера газеты выносили в сумке газетчика. «Экспедиторами» работали три комсомольца: Сашко Птаха с двумя товарищами посменно.
В «издательстве» — галерее, расположенной недалеко от большой пещеры у входа, — день и ночь шелестела бумага, слышалось постукивание ребром пачки, выравниваемой по краям, и бойкая девичья болтовня. Пять-шесть пересыпских девушек-комсомолок, получив из типографии готовую продукцию, паковали ее стопочками по десять, затем пачками по сто и, наконец, пакетами по тысяче штук — для транспортировки.