Дикие лошади. У любой истории есть начало - Джаннетт Уоллс

Папины уроки мне очень нравились, в особенности геометрия и другие точные науки. Мне нравилось учиться и постигать невидимые правила, объяснявшие тайны мира, в котором мы живем. Хотя мама с папой считали, что я получаю гораздо более качественное образование дома, чем в школе города Тойя, в 13 лет мне нужно будет пойти в настоящую школу, чтобы социализироваться и получить диплом. Папа говорил, что в этом мире недостаточно иметь хорошее образование, требуется документ, подтверждающий и доказывающий, что ты его получил.

Мама делала все возможное, чтобы ее дети росли и воспитывались так, как это принято в благородных семьях. Когда я занималась с Бастером и Хелен, мама равномерно сотней движений расчесывала мне волосы. Она откидывала мне волосы назад и втирала в проборы ланолин с костным мозгом для того, чтобы волосы больше блестели. На ночь мама вплетала мне в волосы небольшие кусочки бумаги, которые она называла папильотками. «Волосы — это корона женщины», — поговаривала мама. Она утверждала, что мой «мыс вдовы»[8] — самая красивая часть моего лица, но когда я сама внимательно рассматривала в зеркале V-образный клинышек волос на лбу, мне не казалось, что в нем есть что-то исключительное.

Несмотря на то что мы жили в глуши в шести километрах от города Тойя и могли на протяжении нескольких дней не видеть никого, кроме членов нашей семьи, Апачи и Лупе, мама всегда старалась выглядеть, как настоящая леди. Она была худой, невысокого роста, и у нее была такая маленькая нога, что она носила высокие ботинки на кнопках детского размера. Чтобы руки были белыми, она натирала их мазью, сделанной из меда, лимонного сока и буры. Мама носила корсеты, самым жесточайшим образом затянутые в талии, которые я помогала ей надевать и зашнуровывать. Из-за давления корсета мама часто теряла сознание, что считала показателем своего благородного происхождения, воспитания, тонкой натуры и нежной конституции. Я придерживалась прозаического мнения о том, что корсет мешал ей дышать. Когда мама теряла сознание, я должна была привести ее в чувство, поднеся ей под нос флакончик с нюхательной солью, который она носила на розовой ленте, обвязанной вокруг шеи.

Из всех детей мама чувствовала самую сильную связь с Хелен, унаследовавшей мамину нежную конституцию, руки и ноги которой были такими же миниатюрными, как у нее самой. Иногда они читали друг другу стихи, а полуденный зной проводили вместе в мамином шезлонге. Мама была очень близка с Хелен, что нисколько не мешало ей души не чаять в своем единственном сыне Бастере, которого она считала будущим всей нашей семьи. Бастер был шустрым мальчишкой с неотразимой улыбкой, и возможно, в качестве компенсации судьбы за папины речевые проблемы и сложности Бастер говорил так быстро, словно строчил из пулемета, и мог уболтать и уговорить кого угодно в округе. Мама шутила, что Бастер может уговорить луну спуститься с неба. Она постоянно повторяла Бастеру, что он может добиться многого и стать кем пожелает: железнодорожным магнатом, владельцем огромного ранчо или губернатором штата Техас.

Мама не очень хорошо представляла себе, чего в жизни смогу добиться я. Она боялась, что я не найду себе мужа, потому что я не вела себя так, как подобает истинной леди. У меня были немного кривые ноги. Мама считала, что все это потому, что я слишком много езжу верхом. Кроме этого ее смущало то, что мои передние зубы сильно выступали вперед. Мама купила мне красный шелковый веер, чтобы я могла прикрывать им рот. Каждый раз, когда я чересчур громко смеялась или широко улыбалась, мама строго произносила: «Лили, дорогая, веер».

Мама была не самым практичным человеком на этом свете, поэтому в самом раннем возрасте я поняла, что важно уметь делать дела и доводить их до конца. Такой настрой очень сильно удивлял и трогал маму, которая хотя и придерживалась мнения о том, что я не веду себя как истинная леди, все же считала, что на меня можно положиться. «Никогда в жизни не встречала такой находчивой и сообразительной девочки, — говорила мама, — хотя, если честно, я даже не знаю, хорошо это или плохо».

Мама считала, что женщины не должны браться за мужскую работу, а оставлять ее мужчинам, которые, занимаясь этой работой, проявляют и развивают свою мужественность. Все это было бы очень хорошо, если бы в семье был сильный мужчина, который взял бы на себя всю тяжелую мужскую работу. Однако папа был хромой, Бастер — мастером уверток и отговорок, а Апачи постоянно исчезал именно тогда, когда надо было что-то сделать. Получалось, что мне приходилось следить за тем, чтобы все в доме и на ранчо работало и функционировало. Даже если все мы работали вместе, дел оставалось невпроворот. Я любила наше ранчо, хотя иногда мне казалось, что не мы им владеем, а оно нами.

Мы слышали об электрификации больших городов на востоке страны, в которых было так много электрических лампочек, что на улицах оставалось светло даже после захода солнца. Однако в Техасе еще мало где было электричество, поэтому все приходилось делать как в старину: разогревать на плите утюг, чтобы погладить мамины блузки, варить поташ и щелочь в чанах на огне, чтобы сделать мыло, насосом вручную качать воду, чтобы помыть посуду, а потом вынести грязную воду и полить ей овощи, растущие в огороде.

Мы слышали, что в богатых домах на востоке проводят воду и канализацию, но ни у кого в западном Техасе подобных удобств не было и в помине, да и большинство местных жителей, включая маму и папу, считали идею установки туалета внутри дома абсурдной и даже отталкивающей. «Скажите, ради бога, кому сдался нужник в самом доме?» — задавался риторическим вопросом папа.

Я с раннего детства научилась понимать, что говорит папа, и когда мне исполнилось пять лет, начала помогать ему обучать лошадей. Чтобы приучить пару лошадей везти дилижанс или повозку, папе требовалось шесть лет. На нашем ранчо всегда было шесть пар лошадей в разной степени подготовки. Папа в год продавал пару лошадей, и этого хватало, чтобы сводить концы с концами. Лошади в паре должны были быть не просто хорошо обучены, но и соответствовать друг другу по масти. Например, не могло быть такого, чтобы только у одной лошади из пары были белые «чулки».

Годовалые жеребята и молодые лошади, которым было два года, спокойно паслись, и папа не пытался их чему-либо научить. «В первую очередь лошадь должна научиться быть лошадью», — говорил он. Я работала с лошадьми, которым исполнилось три года. Я приучала их к удилам и обучала основным принципам, которые должны понимать тягловые лошади. Кроме того, я помогала папе надевать и снимать сбрую и седло с лошадей постарше, уже подходивших к концу периода обучения. Я в качестве возницы управляла парами лошадей, гоняя их по кругу, в центре которого стоял папа с кнутом. Папа следил за тем, чтобы лошади высоко поднимали ноги, одновременно меняли темп и скорость, дрессировал их на аллюры и следил за тем, чтобы они красиво держали шеи.