«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма - Винсент Ван Гог

Я написал тебе: «Тео, не мог бы ты объяснить мне поведение Мауве?» Возможно, это письмо прольет свет на многое. Ты – мой брат, и, разумеется, я делюсь с тобой чем-то сокровенным, но когда кто-то говорит мне, что у меня ядовитый характер, я мгновенно прекращаю общение с ним.

Я не мог поступить иначе, я делал то, что руке было по силам, я работал. Я надеялся, что меня можно понять без слов. Я думал о той женщине, для которой бьется мое сердце – которая далеко и не желает меня видеть; а эта бродила по улицам больная, беременная, голодная – зимой. Я не мог поступить иначе. Мауве, Тео, Терстех – у всех вас в руках средства к моему существованию. Лишите ли вы меня куска хлеба? Отвернетесь ли от меня? Я высказал то, что хотел, и теперь подожду ответа.

Посылаю тебе несколько этюдов – по ним ты, скорее всего, поймешь, как сильно она мне помогает тем, что позирует.

Мои рисунки созданы «моей моделью и мной».

Фигура в белом чепце – ее мать.

Я бы хотел получить эти три рисунка назад: через год, когда, скорее всего, я буду работать в совершенно иной манере, мне придется опираться на те эскизы, над которыми я очень усердно тружусь сейчас. Ты видишь, что они выполнены очень тщательно. Когда впоследствии я буду работать над каким-нибудь интерьером, залом ожидания или чем-то подобным, они помогут мне восстановить детали.

Я подумал, что тебе, наверное, будет приятно узнать, на что я трачу свое время. Эти этюды выполнены в довольно незамысловатой манере, и, если бы я погнался за эффектом, в будущем они принесли бы мне мало пользы.

Но я думаю, что ты сам это поймешь. Самая подходящая для моей работы бумага – та, на которой нарисована склонившаяся женская фигура, если возможно, то цвета небеленого льна. У меня больше не осталось бумаги такой толщины, кажется, она называется «двойная энгр». Я больше не нахожу ее здесь. Когда ты увидишь, в какой манере выполнены рисунки, то поймешь, что тонкая бумага с трудом могла бы это выдержать. Я хотел добавить к ним маленькую фигурку в платье из мериносовой шерсти, но у меня не получилось. Стул под большой фигурой не закончен, потому что я хочу изобразить на его месте старый дубовый.

228 (193). Тео Ван Гогу. Гаага, вторник, 16 мая 1882, или около этой даты

Дорогой Тео,

если мне удастся доходчивее объяснить тебе то, о чем я писал ранее, ты поймешь, в чем, собственно, дело. И я не собираюсь смягчать краски, говоря о моем визите в Амстердам. Но начну с просьбы: не прими за грубость с моей стороны, если я тебе возражу. И прежде всего сердечно благодарю тебя за приложенные к письму 50 франков. Будет мало толка, если я не выскажусь прямо, однако я готов хранить молчание, если для тебя важнее то, чтобы я признал твою правоту. Но я не думаю, что тебя это заботит в первую очередь, и, вероятно, для тебя естественна мысль о том, что существуют некоторые житейские качества, которые развиты в тебе меньше, чем деловая хватка, – в том, что касается ведения дел, ты вдвое более сведущ, чем я, и я с удовольствием это признаю и никогда не осмелюсь противоречить тебе в этом. Напротив, когда ты мне что-то пытаешься объяснить, я ясно осознаю, что ты гораздо лучше разбираешься в этих вещах. Но с другой стороны, когда дело касается любви, меня порой поражают твои взгляды. И я бы хотел – не обижайся на меня – поделиться с тобой кое-чем новым для тебя. Твое последнее письмо относительно М. и Х. Г. Т. продемонстрировало мне, что ты, похоже, занимаешь прочное положение в том кругу и том обществе, к которому они принадлежат, и придерживаешься манеры поведения, которая мне не присуща, – поэтому ты с ними ладишь, а я нет; но то, что находится за пределами этого общества, ты оцениваешь поверхностно и предвзято. Ибо последнее твое письмо дало мне больше пищи для размышлений, чем ты, возможно, предполагал. Думаю, мой проступок и истинная причина того, что они от меня отвернулись, заключается именно в этом. Когда у человека нет денег, он с самого начала не считается достойным внимания, и с моей стороны было ошибочно и недальновидно принимать за чистую монету слова М. и поверить, пусть даже на секунду, что Х. Г. Т. помнит о том, со сколькими трудностями я уже столкнулся.

В настоящее время деньги – то, что в прошлом называлось правом сильного. Возражать их обладателю опасно, и если ты поступаешь так, в нем это не пробудит новых размышлений, а ты можешь схлопотать по шее, вернее, услышать: «Я больше ничего не куплю у него» или «Я больше не стану ему помогать».

Раз так, я рискую головой, возражая тебе, но я не могу поступить иначе, Тео, если ей суждено слететь, я готов подставить тебе свою шею. Ты знаешь мои обстоятельства и то, что от твоей помощи зависит моя жизнь. Но я нахожусь между двух огней: если я отвечу на твое письмо: «Да, Тео, ты прав, я расстанусь с Христиной», то, во-первых, скажу неправду, признав твою правоту, а во-вторых, возьму на себя обязательство сделать нечто ужасное. Если же я тебе возражу и ты поступишь так же, как Х. Г. Т. и М., то моей шее, так сказать, не сносить головы.

Ну и ради Бога, значит, потеряю голову, если суждено. Другой выход еще хуже.

Далее идет краткий текст с объяснением некоторых вещей, которые могут привести к тому, что ты лишишь меня своей поддержки, если воспримешь их соответствующим образом, но умалчивать о них, дабы сохранить твою помощь, представляется мне скверным поступком, и я лучше рискну. Если мне удастся объяснить тебе то, чего ты все еще, как мне кажется, не понимаешь, Христине, ее ребенку и мне будет гораздо легче. И чтобы этого достичь, я должен отважиться высказать тебе то, что собираюсь высказать.

Описывая свои чувства к Кее Фос, я прямо говорил: «Она, и никакая другая». Ее «нет, ни за что и никогда» не могло заставить меня отказаться от нее. У меня еще была надежда, и, несмотря на это – на тот кусок льда, который я пытался растопить, – моя любовь продолжала жить.

Мне не было покоя. Напряжение стало невыносимым, потому что она всегда хранила молчание, потому что в ответ я не получал ни слова.

Тогда я отправился в Амстердам. Там мне сказали: «Когда ты в доме, Кее покидает его». Твоему «она, и никакая другая» противопоставлено «только не он» – твоя настойчивость отвратительна. Я поместил пальцы в огонь лампы и сказал: «Позвольте мне ее увидеть так долго, пока я смогу держать руку в огне». Неудивительно, что потом Х. Г. Т. так посматривал на мою руку.

Мне кажется, они затушили лампу и ответили: «Ты ее не увидишь». А потом у меня состоялся разговор с ее братом, который – официально или по