Реликвии тамплиеров - Пип Воэн-Хьюз

Неделю спустя, серым и туманным утром мы вошли в устье Жиронды, поднялись вверх по течению мимо низких холмов, иссеченных зелеными пятнами виноградников, и подошли к причалам Бордо. За время этого перехода ничего особенного не произошло, если не считать шквала с градом, налетевшего на нас, когда мы огибали Иль д’Олерон. И вот перед нами башни и шпили города, хорошо видимые на фоне прояснившегося в знак приветствия неба.

Порт был забит битком. Корабли всех видов и размеров теснились борт к борту по всей огромной гавани и еще стояли на якорях выше по реке, а мы продвигались мимо них на почти полностью зарифленном парусе. Огромные когги[44] стукались своими высокими и округлыми смолеными корпусами о рыбачьи барки и смэки[45]. Туда-сюда сновали лоцманские лодки и шлюпки, перевозя людей и товары с кораблей на берег и обратно. Над многими судами развевались хоругви и вымпелы, похожие на боевые, на бортах висели ярко раскрашенные щиты. Сквозь лес раскачивающихся мачт виднелась набережная, кишащая людьми: не только матросами и грузчиками, разгружавшими или нагружавшими корабли товарами и тащившими их на склады, но и группами вооруженных людей — они стояли, сидели или бегали взад-вперед без какой-либо видимой цели. Там и сям торчали пики и алебарды, а над водой разносились барабанный бой и крики.

Я стоял рядом с капитаном на мостике. Члены команды, которые не были заняты парусами, столпились у борта и на баковой надстройке. Они заметили солдат в порту и навострили уши, как гончие, почуявшие кровь. Я обернулся к капитану и увидел у него на лице такой же волчий оскал.

— Что там происходит? — спросил я Жиля.

Тот пожал плечами:

— Английский и французский короли опять сцепились, как пара скорпионов. Да разве когда-нибудь было иначе? Однако, — тут он замолчал, и я заметил презрение у него на лице, — английский скорпион, кажется, на сей раз чем-то сильно недоволен. Это его армия здесь высаживается. Настоящая армия. Так что предстоят большие сражения, не просто стычки.

Низам провел наш корабль через запутанный лабиринт, образованный другими судами и их якорными канатами, потом, по сигналу де Монтальяка, парус был спущен, и мы бросили якорь между двумя толстобрюхими коггами, которые раскачивались и болтались, как гигантские бочки, хорошо проконопаченные и просмоленные. Вскоре от борта отчалил и пошел к берегу баркас — на носу напряженно сидел капитан. Я смотрел, как гребцы налегают на весла, и очень хотел оказаться на их месте. Здесь начиналась привычная для меня жизнь — запах нормальной пищи доносился от добротных каменных домов, с высоких колоколен долетал утренний звон, слышались вопли и ругань англичан. Анна прижалась ко мне и крепко ухватилась за леер ограждения, жадно рассматривая берег. Она дрожала мелкой дрожью, как гончая, которую никак не спустят с поводка.

— Если бы я умела плавать, то уже была бы на берегу, — прошептала она.

— Я умею плавать, — сказал я, — и с радостью помог бы тебе туда добраться, Микал. Но еще больше мне хочется кружку хорошего пива и добрый кусок мяса, хотя в такой воде у нас тут же яйца отмерзнут и отвалятся.

— Что ж, я согласна, что не следует подвергать опасности твои яйца… — Она прижалась ко мне еще крепче, и я сразу почувствовал знакомое возбуждение внизу живота. — Но сейчас ведь лето, ты, тупица, и вода теплая. У них там есть постели, на берегу, — добавила она. — И двери. С замками. — Я прокашлялся, несколько трагически. — Ну так что скажешь, братец? — громко спросила она своим каркающим голосом, вполне похожим на мужской. — Поглядим, что там есть интересного? Лично я уже предвкушаю хорошую драку, хороший перетрах со шлюхами и… — она взмахнула рукой, словно доставая слова из воздуха, заполненного криками чаек, — и жареного… жареную курицу! — закончила Анна и посмотрела на меня, явно довольная собой.

— Смотри не перестарайся, — прошипел я. Ведь Низам с Димитрием стояли и разговаривали прямо позади нас. Но кажется, не обращали никакого внимания.

Вообще-то этот день должен был стать последним днем Микала на земле. Несчастный баскский парнишка готов был исчезнуть в толкучке Бордо. Команда решила бы, что он подался домой или ему вспороли брюхо и срезали кошелек, а тело утопили в гавани. Грустно, но такое часто бывает. В любом случае он бы просто исчез, а вскоре я представил бы экипажу Анну Дуку Комнину, таинственную путешественницу и искательницу приключений, нуждающуюся в нашей защите. Маскарад бы закончился, и как раз вовремя. Анна относилась к личине Микала слишком легкомысленно, и я уже начал опасаться, что она вот-вот себя выдаст.

Конечно, я чувствовал, как ей неудобно и плохо. Неудовольствие прямо-таки сочилось из нее волнами, как жар от углей. Перевязанная грудь причиняла постоянные страдания. Она все время раздражалась и злилась по поводу неудобств, связанных с таким простым делом, как пописать, — ей приходилось выжидать момента, когда никто на нее не смотрит, чтобы команда не заметила, как ей трудно проделывать это стоя, прижавшись спиной к борту, как все остальные. Мы, конечно, с трудом верили, что тайна Микала еще не вылезла наружу, но, как я теперь понимаю, это объяснялось трудностями длительного морского перехода и собственными проблемами, когда весь твой мир сжимается до конкретного сиюминутного дела, когда скука и дискомфорт становятся невыносимыми и тебя заботят лишь собственные невзгоды. Хотя тогда я даже не смел думать о подобных вещах, но если бы Анна разделась догола и забралась на мачту, что она не раз грозилась проделать, полагаю, никто из жалких, пораженных скорбутом, полуголодных и насквозь просоленных созданий на палубе не обратил бы на это ровным счетом никакого внимания. Сплюнули бы за борт очередной сгусток кровавой слюны и вернулись, ворча, к прежним бездумным занятиям. Но подобная картинка — обнаженная Анна перед оскалившейся толпой мужиков с дикими от желания глазами и ее белая кожа в неясном свете приближающегося шквала — не раз снилась мне, лишая покоя, весь наш путь на юг от самой Шотландии.

У капитана имелись на берегу срочные дела. Кое-что предстояло доставить на берег, забрать грузы, как в любом порту. Но был в Бордо один человек, пользовавшийся услугами де Монтальяка. Он, как уверил меня капитан, ждет прихода «Кормарана» с особым нетерпением. Князь церкви, владетельная и властная особа. Не какой-то там жалкий бедолага вроде епископа Гардара, но персона высокопоставленная и богатая, ожидавшая, что ей привезут нечто, достойное ее высокого ранга. И капитан, как обычно, был рад услужить, однако, я уверен, вовсе не по этой причине в глазах у него с самого Дублина горел какой-то жуткий огонь, уподоблявший его крадущемуся по следу лису. Дело было и не в войне, которую он сразу учуял, когда мы шли вверх по бескрайней водной глади Жиронды. Доказательств у меня, конечно, не было, однако что-то в его настроении напомнило мне о том вечере, который мы провели вместе, когда стояли в Гренландии.