Внук Персея. Сын хромого Алкея - Генри Олди

— Он — сын ванакта! — рявкнул Сфенел. — Если он достаточно взрослый, чтобы биться с Птерелаидами, ему хватит ума, чтобы свидетельствовать.

И велел Ликимнию:

— Расскажи нам, что ты видел.

Казалось, умолкли даже птицы и цикады.

— Я… Отец с ним… Корова! Она… а он взял…

— Кто — он?

— Амфитрион. Он разозлился. Бросил дубину. В корову!

— Ты уверен, что в корову? — упрямец-щеголь стоял до последнего.

Ликимний вскинул голову.

— Да. Я уверен. Дубина отскочила от рогов. И убила моего отца.

— Врешь! Амфитрион сказал нам, что свидетелей не было…

— А я прятался! За телегой…

И Ликимний разрыдался.

— Я верю тебе, Ликимний, сын Электриона. Разве стал бы сын убитого выгораживать убийцу? Оставь нас, честный мальчик, и возвращайся домой. Итак, больше нет сомнений, что Амфитрион, сын Алкея, убил Электриона, сына Персея, по неосторожности. Посему…

Сфенел обернулся к судьям, дождался их согласных кивков. Жестом велел страже увести женщин с мальчиком в акрополь — и продолжил, когда они спустились с холма:

— …следует приговорить Амфитриона к изгнанию. Ты должен покинуть город, племянник. Здесь никто не очистит тебя от скверны, также как и в Тиринфе. Алкей, твой отец, и я, твой дядя, не можем дать тебе очищение в силу близкого родства. Это было бы противно богам. Иди, и да свершится воля небес.

8

— Посольство! Послы вернулись!

За Волчьей горой догорал закат. Острые зубы скальных пиков грызли объедки зарева. Пурпур темнел, перетекал в темный багрянец, готовясь слиться с мглой сумерек. День закончился. Суд закончился. Все, говоря по чести, закончилось наилучшим образом, и вот вам на ночь глядя:

— Оракул дал ответ!

Растолкав толпу, молодой стражник остановился в кругу для подсудимых. Волосы парня слиплись от пота. Грудь тяжело вздымалась, дыхание со свистом вырывалось изо рта. Микенцы навострили уши. Они были согласны ночевать там, где новости.

— Что сказал оракул? — опередил Сфенела терет-щеголь.

— Н-не знаю.

— Где послы?!

Скажи стражник: «Не знаю,» — и дурака разорвали бы в клочья.

— Следом идут. Они во дворец — никого. Мы им: суд, мол. Ну, они и двинулись сюда. А я — вперед. Доложить, значит.

— Обождем послов здесь. Пусть все услышат пророчество.

Народ зашумел, одобряя.

— Эй, кто-нибудь, с факелами! Идите навстречу, осветите дорогу. Тут и ноги переломать недолго…

Дюжина факельщиков устремилась вниз по склону. Горожане тоже не теряли времени даром, и холм засиял огнями. Глядя со стороны, можно было увериться: в Микенах учредили ночную мистерию. Послы объявились, когда ждать стало невмоготу. Трое мужчин в пыльных одеждах шли в гору степенно, с сознанием важности своей миссии. Да, усталость, да, ноги не держат, но долг — превыше всего. И снова прибывшие, как нарочно, остановились в кругу для подсудимых.

— Радуйтесь!

Глава посольства выдержал значительную паузу. Дождался мертвой тишины — лишь потрескивали факелы. Отсветы пламени плясали на лицах, превращая послов в вестников из загробного мира.

— Олимпийцы снизошли к нашей просьбе. Отец Богов устами оракула дал ответ.

Он был умелым оратором, этот пожилой человек с аккуратно подстриженной бородой и складками на лбу. Он дождался, когда неизвестность превратится в острый меч, терзающий сердца, и торжественно возвестил:

— Оракул сказал: Микенами должен править потомок Пелопса!

Багровая полоса на западе погасла. Казалось, кто-то задул светильник. Ледяной ветер, уместный на исходе знойного лета не более, чем траур на свадьбе, вцепился людям в волосы. Растрепал пламя факелов, завертел тени вакхическим хороводом — и сгинул без следа.

— Пелопиды… — эхо накрыло холм.

— …не зря явились в Микены…

— Воля богов…

Вокруг Атрея с Фиестом, ранее невидимых в толпе, образовалась пустота. Микенцы боялись прикоснуться к сыновьям Пелопса, словно те в миг единый стали священны.

— Что еще сказал оракул?

Похоже, лучшие люди города, занимавшие скамьи для судей, не слишком удивились пророчеству. Один Сфенел стоял с открытым ртом. Зять Пелопса, как и брат его Алкей, он вряд ли мог претендовать на звание «потомка», сулящее власть. В отчаянии младший Персеид возвел глаза к небесам, ища созвездие Персея, своего великого отца. Отец едва мерцал, полон отменного равнодушия к судьбам Арголиды.

— Оракул был ясен, как никогда. Боги благоволят к Микенам! Править городом будет тот из Пелопидов, в чьем стаде сыщется златорунный баран. Вот символ царской власти!

Над Волчьей горой полыхнула зарница — алая, тревожная. Персей тряхнул головой Медузы, зажатой в кулаке, и с неба сорвалась звезда. Золотой искрой рассекла чернеющий купол; погасла. Следом упала другая, третья. Впору было поверить, что ужасная голова, мертвая давным-давно, опять стала кровоточить. Вершину затопило багряное зарево — костер заката разгорался заново. Забыв о баранах и символах, микенцы обратились в мрамор. С опаской они глазели на зловещие огни. Что бы это значило? Боги подтверждают слова оракула? Или Олимпийцы, напротив, разгневаны?

— Благодарю тебя, Зевс! — Атрей упал на колени, воздев руки к небесам. — Твой выбор указывает на меня, недостойного! Это великая честь! Твоею волей мне, сыну Пелопса, суждено стать правителем достославных Микен! Ибо в моем стаде есть златорунный баран! Хвала тебе, Зевс! Клянусь, я посвящу тебе великую гекатомбу[65]…

— Красиво говоришь, брат, — рассмеялся Фиест. Подбоченясь, он возвышался над коленопреклоненным Атреем. — Уверен, Громовержцу понравится твоя гекатомба. А я добавлю к ней свою сотню быков. Две сотни!

Горы озарились новой зарницей — ярче предыдущей. Звезды сыпались градом. Обычно еле видимое, созвездие Персея надвинулось, грозя упасть на холмы. Грозная слава Убийцы Горгоны легла на плечи собравшихся, придавила могильной плитой. Микенцы в растерянности моргали, восстанавливая зрение. Они не знали, куда смотреть — на небо или на братьев-Пелопидов.

— Ты хочешь возблагодарить Отца Богов за его милость ко мне, твоему брату? Очень благородно…

— Мне жаль разочаровывать тебя, брат. Пламя в небесах помутило твой разум. Златорунный баран принадлежит мне, значит, Зевс избрал меня.

— Какая муха тебя укусила, брат? Или ты ударился головой?

— Благодарю, о Громовержец! Микены воздвигнут тебе новый храм…

— Златорунный баран мой!

— Мой!

— К чему пустые слова? Ты готов предъявить народу своего барана?

— С превеликим удовольствием! Мое стадо пасется у подножья холма. Эй, Фриних! Приведи-ка моего барана! И поживее!

Ослепительный сполох сжег полнеба, погасив звезды. Из глоток микенцев вырвался дружный вопль ужаса. Никому из горожан, ошарашенных свистопляской огней, и в голову не пришло: а что, собственно, делает стадо Фиеста у холма на ночь глядя? Здесь и трава-то вся выгорела… Напротив, большинству почудилось, что Фиестов пастух — злокозненный Фриних, чтоб он сдох! — уродился могучим гигантом, и не привел, как было велено, а выметнул златорунного барана из-за холма прямиком в небеса. Да что там из-за холма — из-за Волчьей горы, из-за горизонта, из темных, предвечных вод Океана, текущих вкруг земли! Косматый овен взвился над головами, блистая драгоценным руном. Он пылал так, что кое-кто, по глупости обратив лицо вверх, утратил зрение. Позже слепцы в один голос утверждали, что до сих пор видят в вечном мраке колесницу, бешеных жеребцов и ребенка, из последних сил цепляющегося за вожжи. Еще слепцы шептались, что слышат хриплый, до ужаса знакомый голос, который, насмехаясь, поет им в уши: «Хаа-ай, гроза над миром…» — но это уже, должно быть, враки.

Небо билось в падучей. Топча копытами небесный свод, баран метался волком, угодившим в облаву. Ночь превратилась в день. Толпа людей обернулась стадом — дрожащим от страха, утратившим вожака стадом, и не нашлось псов, способных сбить микенцев в кучу. Подобно выкипающей из котла каше, масса горожан шевелилась, охала, шла пузырями — кто-то упал, и его задавили, кто-то ссыпался по склону, ломая ноги; иной выл, утратив рассудок — его били, не понимая, что убивают, лишь бы замолчал…

То, что баран — солнце, поняли не сразу.

Взойдя с запада, солнце поначалу ринулось в зенит, но очень скоро изменило наезженному пути. Ком огня танцевал на месте, затем начинал кружить, как детеныш пантеры, ловящий свой хвост; миг — и солнце падало вниз, чтобы взмыть обратно. Зной косматой овчиной свалился на Микены. В нем, мясными прожилками в сале, пробивались остатки ночной прохлады. После них жара ощущалась стократ острее. Кое-где вспыхнули верхушки сосен. Пламя легко распространялось по сухой хвое. Ветер трепал багрец сосновой шевелюры, рвал в клочья, местами сбивая огонь, местами перебрасывая его на соседние деревья. Далеко-далеко, на краю земли взбунтовался Атлант-Небодержатель — мятежник-титан тряс медный купол, раскалившийся в его сильных руках, и серебро звезд сыпалось дождем под ноги собравшимся.