Площадка (СИ) - Третьяков Михаил

Я встал из-за компьютера и пошел на кухню. Взял пустую чашку. Затем вышел на балкон. Открыл створки и вытянул руку. Капли дождя попадали на мою незащищенную кисть и в кружку. Когда чашка наполнилась, я поднес ее к губам и выпил, а затем еще два раза повторил это действие. Теперь оставалось только ждать. Я понял, что у меня не осталось выбора. Либо я был прав — и дождевая вода ни при чем, а людей просто вводили в заблуждение. Либо не прав — и тогда я просто стану свободным, таким же, как и все, заложником дождя.

День 197-й. Четверг

Проснулся я как-то странно. Точнее, в том, что я проснулся, не было ничего странного, но вот внутреннее ощущение было каким-то необычным. Никогда я еще не просыпался с таким чувством. Зашел в ванную, по совместительству — туалет. Посмотрел в зеркало на себя. Всклокоченные волосы, красноватые затуманенные глаза. И тут внутри все скрутилось в тугой узел и меня вывернуло наизнанку в раковину коричневой жижей, обжегшей связки. Я вспомнил, как начало рвать Андрея, но это было связано с отравлением железом, а не дождем. В жидкости, вышедшей из меня, не было никаких непереваренных остатков пищи. Это был чистый желудочный сок. Возникшая резкая боль в желудке прекратилась.

Очень хорошо, что у меня много знакомых врачей, с которыми я периодически общаюсь. Любой разговор, в котором участвует хотя бы один доктор — неважно, какая тема была поднята изначально: то ли это женщины, то ли машины, — как правило, сводится к постановке диагнозов и выявлению заболеваний у присутствующих. Причем никого, как правило, не смущает специализация врача, будто бы любой специалист должен разбираться абсолютно во всем. Я много раз видел, как Паша, работающий анестезиологом, давал консультации людям близким и не очень по поводу лечения самых разных недугов — от зубных до венерических.

В общем, благодаря таким вот посиделкам я достаточно сносно разбирался в заболеваниях различной этиологии, как говорил Паша, а значит, мог назначить себе лечение самостоятельно. Под лекарственные препараты у меня отведена целая полка на кухне. Неудивительно, что в моем арсенале нашелся антацид, пакетик которого, размяв между пальцами, я и выпил. Слегка полегчало, но, скорее, это было успокоение психологическое, нежели благодаря действию лекарства, которое еще даже не добралось до желудка.

Я снова начал изучать цифры и понял, что вчерашняя мысль об антропогенном происхождении дождя, скорее всего, является верной, только вот не сами осадки служили причиной изменения поведения людей, а что-то другое.

Связки, обожженные кислотой из желудка, горели нестерпимо, но я опасался пить, чтобы не спровоцировать очередной приступ рвоты. Приходилось терпеть. Внутри состояние было не лучше: меня слегка подташнивало и мутило. И вот минут через пятнадцать, когда препарат добрался-таки до очага боли, полегчало еще раз — теперь уже реально.

Все сходилось. Осадки были совершенно ни при чем. Андрей, кровь которого полностью очистили при помощи плазмафереза, не мог отравиться, а следовательно, смена его поведения была вызвана чем-то другим, но чем — мне было пока непонятно.

Я чувствовал себя котом Шредингера, но состояние неопределенности, в которое я попал, было связано исключительно с моими собственными действиями. Наблюдаемые явления относились к одному порядку. Начало дождя и изменение в поведении людей совпадали по времени и находились в прямой зависимости. Однако о смене поведения в новостях никогда ничего не говорили, а упоминали лишь о возможном вреде осадков, а в связи с этим и о введении чрезвычайных мер, спровоцировавших появление товаров, которые в обычное время никто бы и не покупал: защитных масок, очков, плащей-дождевиков, а также антисептиков. Будто бы спирт мог уничтожить все, даже то, что пока не обнаружили или не хотели обнаружить; то, что подавляло волю человека, делало его простым исполнителем, нерассуждающим, недумающим и, самое главное, послушным. Какая-то мысль крутилась у меня в голове, но я остался один: не было ни Андрея, который, уже попал под действие дождя, ни Жоры, угодившего в больницу, — тех с кем можно было бы обсудить полученные данные и попробовать зацепиться за что-то.

Больше всего мне в этой ситуации было обидно за Олю. Я всегда восхищался ее пластичностью, эрудированностью, остроумием и жизненным опытом, которого мне не хватало. Глядя на нее на собрании, я понял, что все это у меня отобрал дождь, и я хотел сделать все, чтобы вернуть ее.

В своей жизни я не встречал другого человека, который не только смотрел бы со мной в одну сторону, но при этом еще и мог бы продолжать мои мысли без длительных объяснений, от которых я всегда очень уставал. Все мое время, когда я не работал, принадлежало ей. Я думал о том, где она сейчас и что делает, грустно ей или она смеется. Рядом с ней я ощущал себя живым и настоящим, в то время как она даже и не догадывалась, насколько ее присутствие вдохновляло меня, заставляя мозг работать с такой интенсивностью, будто бы мне остался последний день жизни. Если бы сейчас она была рядом со мной, я бы точно понял, как и почему происходит метаморфоза в результате действия дождя. Но ее не было, не было и не будет, наверное, уже никогда, если только запущенный процесс не удастся вдруг да повернуть вспять.

Время неумолимо бежит, течет, сыплется: все зависит от того, с помощью чего мы стараемся его измерить. Но при этом оно всегда двигается вперед, уничтожая и сминая прошлое. Возможности вернуться в прошлое нет, и оттого так ценен каждый момент счастья. Люди уверены, что их несчастье уникально, что их судьба неповторима, и поэтому думают, что трагедия, произошедшая с ними, является самой большой. Но все трагедии однотипны, потому что люди одинаковы.

Внутри жгло и клокотало. Наверное, нужно было позвонить шефу и, заполнив кучу бумаг, остаться дома, но я слишком обязательный, а эта боль не была настолько невыносимой, чтобы не выполнить порученную мне работу. Я выпил еще один пакетик антацида, экипировался и вышел во двор.

За время дождя я стал очень любить утренние часы, потому что, когда город спал в предрассветной дреме, дождь ослабевал настолько, что будто бы и не шел почти. И тогда мне казалось: конец уже близок, и дождь скоро закончится.

Мне нравится узнавать что-то новое, нравится научный поиск, который как тихая охота за знаниями. В ней мой девиз такой же, как и у грибников: «Можешь прятаться, но не убежишь». Но в последнее время работы стало так много, что я совершенно не успевал заниматься тем, чем хотелось. Все проекты, которые пробивал шеф, были настолько многозадачные и разнородные, что мне просто уже не хватало никаких ресурсов: ни времени, ни сил. Но все же и тут я умудрялся выкраивать крохи рабочего времени, чтобы изучать дождь. И вот вчера эти маленькие фрагменты сложились в одну совершенно тривиальную мысль: осадки ни при чем.

Сегодня надо было ехать на карбоновый полигон, чтобы снять очередные показания у растений. На самом деле я не очень люблю новых людей, но в Ане было что-то, вызывающее доверие. Она пока не превратилась еще в серую аморфную массу, которая так быстро заполнила город после дождя. Казалось, что людям нужен был только повод для того, чтобы отречься от разума и превратиться в муравьев, которыми управляет невидимая матка. Я не осуждаю их. Конечно, так проще, так удобнее и так менее болезненно, но только вот я так не мог.

Когда я подъехал к дому Ани, с которой договаривался вчера, ко мне никто не вышел. Тогда я решил позвонить.

— Анечка, доброе утро. Вы где?

— Жду вас.

— А я вас жду возле вашего дома.

— Я же сбросила вам адрес и написала, что ночую у подруги.

— Простите, не увидел. Сейчас посмотрю и подъеду.

Благодаря раннему утру на дороге не было пробок, поэтому добрался я до дома по новому адресу достаточно быстро. Аня стояла под козырьком подъезда в зеленом дождевике.