Быть Иосифом Бродским. Апофеоз одиночества - Елена Клепикова

Иосиф блюл себя, но с самого начала на протяжении лет общения со мной – и, конечно, не только со мной – бывал предельно откровенен. Не боялся говорить с подробностями о своих обидах, претензиях к кому-то, о своей удаче, о горе, оскорбленности, уязвленности. О своей действительно душераздирающей истории – с предысторией, с развитием шажок за шажком. До истории и помимо нее у него было огромное количество увлечений – он рассказывал, как в юности чувствовал себя, как он выражался, мономужчиной.

Вернемся к скрытому неврозу и детской травме, к терапии и этике. Когда мне было 24 года, я увлекся одной девушкой, и чрезвычайно. Она была чуть меня старше, и через какое-то время я начал ощущать, что что-то не так. Я чуял, что она обманывает меня, а может, даже и изменяет. Выяснилось, конечно, что я волновался не зря; но это было позже. Тогда же у меня просто возникли подозрения, и как-то вечером я решил ее выследить. Я спрятался в подворотне ее дома и ждал там примерно час.

А когда она возникла из полутемного подъезда, я двинулся за ней и прошел несколько кварталов. Я был напряжен и испытывал некое прежде незнакомое возбуждение. В то же самое время я ощущал некую скуку, поскольку более или менее представлял себе, какое меня ждет открытие. Возбуждение нарастало с каждым шагом, с каждым уклончивым движением; скука же оставалась на прежнем уровне. Когда она повернула к реке, возбуждение достигло пика – и тут я остановился, повернулся и пошел в ближайшее кафе. Потом я сваливал вину за прерванное преследование на свою леность и задним числом корил себя, особенно в свете (точнее, во мраке) развязки этого романа; я был Актеоном, преследуемым псами запоздалых сожалений.

К несчастью – а может быть, и к счастью для меня, – приговор по времени совпал с большой моей личной драмой, с изменой любимой женщины, и так далее и так далее. На любовный треугольник наложился квадрат тюремной камеры, да? Такая вот получилась геометрия, где каждый круг порочный. Свое душевное состояние я переносил гораздо тяжелее, чем то, что происходило со мной физически.

В то время у меня был первый и последний в моей жизни серьезный треугольник. Manage a trois – обычное дело, двое мужчин и женщина, – и потому голова моя была занята главным образом этим. То, что происходит в голове, беспокоит гораздо больше, чем то, что происходит с телом.

– …Это было настолько менее важно, чем история с Мариной, – все мои душевные силы ушли, чтобы справиться с этим несчастьем.

– …Она не дает мне почить на лаврах.

…Как-то он признался, что Марина – его проклятие.

– …Как это ни смешно, я все еще болен Мариной. Такой, знаете ли, хронический случай.

…без всяких гарантий ответной любви.

Ибо, как любая добродетель, верность стоит чего-то лишь до тех пор, пока она есть дело инстинкта или характера, а не разума. Кроме того, в определенном возрасте и к тому же при определенной специальности, ответная любовь, строго говоря, не обязательна.

Любовь есть бескорыстное чувство, улица с односторонним движением… Ибо любовь есть роман между предметом и его отражением.

Как жаль, что тем, чем стало для менятвое существование, не сталомое существование для тебя.

Ночь. Мои мысли полны однойженщиной, чудной внутри и в профиль.То, что творится сейчас со мной,ниже небес, но превыше кровель.

Я дважды пробуждался этой ночьюи брел к окну, и фонари в окне,обрывок фразы, сказанной во сне,сводя на нет, подобно многоточьюне приносили утешенья мне.Ты снилась мне беременной, и вот,проживши столько лет с тобой в разлуке,я чувствовал вину свою, и руки,ощупывая с радостью живот,на практике нашаривали брюкии выключатель. И бредя к окну,я знал, что оставлял тебя однутам, в темноте, во сне, где терпеливождала ты, и не ставила в вину,когда я возвращался, перерываумышленного. Ибо в темноте —там длится то, что сорвалось при свете.Мы там женаты, венчаны, мы тедвуспинные чудовища, и детилишь оправданье нашей наготе.В какую-нибудь будущую ночьты вновь придешь усталая, худая,и я увижу сына или дочь,еще никак не названных, – тогда яне дернусь к выключателю и прочьруки не протяну уже, не вправеоставить вас в том царствии теней,безмолвных, перед изгородью дней,впадающих в зависимость от яви,с моей недосягаемостью в ней.

Я вас любил. Любовь еще (возможно,что просто боль) сверлит мои мозги.Все разлетелось к черту на куски.Я застрелиться пробовал, но сложнос оружием. И далее, виски:в который вдарить? Портила не дрожь, нозадумчивость. Черт! Все не по-людски!Я вас любил так сильно, безнадежно,как дай вам Бог другими – но не даст!Он, будучи на многое горазд,не сотворит – по Пармениду – дваждысей жар в крови, широкостный хруст,чтоб пломбы в пасти плавились от жаждыкоснуться – «бюст» зачеркиваю – уст!

Я любил тебя больше, чем ангелов и самого…

На место преступления вернуться еще можно, но на место любви…

Поэзия настолько более сконцентрирована, она точнее, нетерпеливей, в ней больше мучительного напряжения, как в ночи любви. Я могу назвать себя «one-night-stand», ведь порой память об этой единственной ночи остается навсегда. А потом рождается любовь, и это же происходит с поэзией…

В России похоронено мое сердце, но в те места, где ты пережил любовь, не возвращаются.

Я покидаю город, как Тезей —свой лабиринт, оставив Минотаврасмердеть……чтоб больше никогда не возвращаться…Ведь если может человек вернутьсяна место преступленья, то туда,где был унижен, он прийти не сможет.

До сих пор, вспоминая твой голос, я прихожу в возбужденье…

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь – человеку нужна, как минимум, еще одна жизнь. И я эту долю прожил.