«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма - Винсент Ван Гог

Мне невообразимо хочется попасть в Лувр, Люксембургский дворец и т. п., где все будет таким новым для меня.

Я всю жизнь буду сожалеть о том, что не побывал на выставке ста шедевров, выставках Делакруа и Мейсонье. Но есть еще столько всего, что можно увидеть! Это правда, что я, стремясь как можно быстрее научиться здесь всему, возможно, наоборот, мало продвигаюсь вперед, но чего ты хочешь – здоровье тоже отбросило меня назад, а когда оно, как я надеюсь, вернется ко мне, мои старания окажутся не напрасными.

Насколько я знаю, если запросить разрешение, то в Лувре позволят рисовать антики, пусть даже человек не учится в Школе изящных искусств.

Меня не удивит, если теперь, когда мысль о нашей совместной жизни приняла четкие очертания, ты будешь все больше недоумевать, почему мы до сих пор так мало бывали вместе – целых десять лет.

Ну да ладно, надеюсь всей душой, что теперь этому конец и ничего подобного больше уже не начнется.

Ты говоришь о квартире, но мне представляется, что это дороговато. Хочу сказать, лучше было бы подешевле.

Интересно, как мне будет житься в Нюэнене в эти несколько месяцев. Поскольку у меня там есть кое-какая мебель и поскольку там красиво и я знаю тамошние места, хорошо бы оставить за собой какое-нибудь помещение, хотя бы маленькое, – возможно, в таверне, куда я поместил свою мебель на хранение: иначе все пропадет, а мебель может еще пригодиться.

Когда возвращаешься в места, где жил раньше, порой бывает особенно много дел.

Пора заканчивать письмо, потому что я еще иду сегодня в клуб.

Продолжай думать о том, как нам правильнее всего поступить.

С дружеским приветом.

561 (452). Тео Ван Гогу. Антверпен, четверг, 11 февраля 1886, или около этой даты

Дорогой Тео,

обязательно должен сказать тебе, что на душе у меня станет гораздо спокойнее, если ты согласишься, чтобы я приехал в Париж, возможно, значительно раньше, чем в июне или июле. Чем больше я об этом думаю, тем более желательным мне это представляется.

Смотри сам: если все пойдет хорошо и я буду постоянно питаться как следует и т. п., что вовсе не само собой разумеется, то и в таком случае мне потребуется месяцев шесть, чтобы полностью вылечиться.

Но это займет намного больше времени, если я с марта по июль проживу в Брабанте в той же обстановке, какая окружала меня там в последние месяцы перед отъездом. А есть все основания ждать, что именно так оно и будет.

В настоящее время я чувствую себя невероятно слабым, и даже еще хуже, – таков отклик организма на нервное перенапряжение. Но это естественный ход событий, здесь нет ничего особенного.

Но если задача – жить более энергично, в Брабанте у меня все силы уйдут только на то, чтобы взять модель, заново начнется та же самая история, и сомневаюсь, что это будет мне на пользу. Тем самым мы свернем с выбранного пути. Поэтому разреши мне, пожалуйста, приехать раньше, если вдруг что. Я бы сказал, немедленно, если потребуется.

Если я сниму в Париже мансарду и привезу с собой ящик с красками и принадлежности для рисования, то, говоря о работе, смогу сразу же закончить самые безотлагательные вещи, в первую очередь этюды с античных гипсов, которые мне наверняка помогут, когда я пойду в мастерскую к Кормону. Рисовать я смогу или в Лувре, или в Школе изящных искусств.

И тогда мы могли бы, прежде чем обосноваться в той или иной новой квартире, получше все обдумать и обсудить.

Знаешь, я в крайнем случае готов поехать в марте в Нюэнен, чтобы посмотреть, как там идут дела, в каком настроении люди и смогу ли я найти модель.

Но если из этого ничего не выйдет, что наиболее вероятно, я сразу же по окончании марта хотел бы поехать в Париж и начать рисовать, например в Лувре.

Я много размышлял о твоем предложении снять мастерскую, но, мне кажется, было бы лучше, если бы мы подыскали ее вместе и, прежде чем поселиться вместе постоянно, попробовали пожить вместе временно; лучше, если я сниму для себя мансарду с начала апреля по июнь. Тогда к тому моменту, когда надо будет работать у Кормона, я успею снова привыкнуть к Парижу.

К тому же это поможет мне сохранять бодрость. Должен сказать, что, хотя я продолжаю заниматься в Академии, придирки тамошних преподавателей часто невыносимы для меня, потому что все они по-прежнему такие же злобные. Я же настойчиво стараюсь избегать ссор и иду своим путем.

Мне кажется, я напал на след того, что ищу, и нашел бы его, возможно, раньше, если бы рисовал с гипсов совершенно самостоятельно. Тем не менее я рад, что пошел в Академию, так как имею там отличную возможность наблюдать, что выходит, если начинать с контура. Ибо как раз это они делают систематически и как раз из-за моего нежелания поступать так же придираются ко мне. «Делайте сначала контур, у вас неправильный контур; я не стану поправлять рисунок, если вы будете моделировать прежде, чем основательно закрепите контур». Как видишь, все сводится к этому. А поглядел бы ты, какие плоские, безжизненные, скучные результаты дает такая система! Повторяю: я очень рад, что смог увидеть это с близкого расстояния. Давид или, хуже того, Пинеман во всей красе. Мне раз двадцать пять хотелось сказать им: «Ваш контур – всего лишь трюк», но я решил, что спорить смешно. И все же, хоть я ничего не говорю, я раздражаю их, а они – меня.

Впрочем, это не так уж важно. Задача – продолжать трудиться, чтобы найти наилучшую систему работы. Так что надо запастись терпением и настойчивостью.

В Академии дошли до того, что говорят: «Цвет и моделировка – мелочи, этому можно научиться очень быстро; а вот контур – самое существенное и самое трудное». Вот видишь, и в Академии можно научиться чему-то новому: я никогда не знал, что цвет и моделировка приходят сами собой. Как раз вчера я закончил рисунок, который делал вместе с остальными на конкурс в вечернем классе. Статуя Германика, ты ее знаешь. Так вот, я уверен, что наверняка займу последнее место, потому что рисунки у всех остальных одинаковые, мой же – совершенно другой. Но я видел, как один из учеников делал тот рисунок, который будет признан лучшим: я как раз сидел за ним. Рисунок совершенно правильный, все как надо, но МЕРТВЫЙ, как и все рисунки, которые я видел.

Довольно об этом! Пусть это будет настолько скучно для нас, что захочется заняться чем-то более благородным. И мы будем спешить, чтобы достичь желаемого.

Тебе тоже надо жить более энергичной жизнью, и если нам удастся объединиться, мы вдвоем будем знать больше, чем каждый по отдельности, и сможем сделать тоже больше.

Скажи, пожалуйста, обратил ли ты внимание на тонкое замечание Поля Манца: «Женщины – это, наверное, наивысшая трудность»? Он написал это в статье о Бодри. Мы еще изведаем эту трудность, сверх того, что уже изведали ранее. На меня произвел впечатление один эпизод в главе из «Творчества» Золя, напечатанной в «Gil Blas». Там у художника – разумеется, Мане – происходит бурная сцена с женщиной: раньше она позировала ему, а потом ему это разонравилось. Очень смешно и хорошо описано. В Академии в этом смысле можно научиться только одному: вообще не рисовать и не писать женщин. Здесь почти не используют обнаженную женскую модель – в классе, по крайней мере, никогда, да и при самостоятельных занятиях тоже очень редко.

Даже в классе антиков на десять мужских фигур приходится одна женская. Так оно легче.

В Париже с этим, несомненно, гораздо лучше. Мне представляется, что многому можно научиться