Я отрицательно покачала головой. Генерал вздохнул, сказал, что супруга чувствует себя нехорошо, не желает вставать, плачет, чем вызывает у слуг, от которых тоже решили держать случившееся в тайне, ненужные пересуды. Гвоздикин куда-то пропал с самого утра, а Катеньку было решено отвезти в столицу к бабушке, тем более что нынче утром прибыла, наконец, гувернантка. Я согласилась, что это разумное решение, девочке совсем ни к чему было присутствовать в доме при подобных обстоятельствах, к тому же, замысел злоумышленников был неясен. Возможно, что они решаться предпринять еще одно похищение, целью которого на сей раз может оказаться Катя.

Как мне показалось, Селезнев имеет какие-то соображения, и я напрямую задала ему вопрос, на который Валерий Никифорович, слегка сконфузившись, принялся отвечать, однако, предварив свой ответ такими замечаниями:

– Я, Екатерина Алексеевна, не могу утверждать, что знаю доподлинно, кому понадобилось похищать моего сына, однако у меня, как вы изволили заметить, существуют определенные подозрения, – тут генерал встал из своего излюбленного кресла в стиле рококо, подошел к двери, проверил плотно ли она прикрыта и только после этого, вернувшись, снова сел и, понизив голос, стал рассказывать мне свою историю. – Я, разумеется, надеюсь, что все это останется ente nous. Могу я положиться на вас?

– Да, конечно, Валерий Никифорович, – заверила я Селезнева. – Если история имеет отношение к Никиному похищению, то вы полностью можете на меня рассчитывать.

– Eh, bien, – кивнул головой генерал. Его лицо приняло сосредоточенное и одновременно несколько брезгливое выражение, он нахмурился, затем тяжело вздохнул и начал свой рассказ. – Все, что я вам сейчас расскажу, Екатерина Алексеевна, как это… «дела давно минувших дней», которые теперь вот так печально сказываются на моем семействе. А началось все тогда, когда я был сравнительно молод, состоял на военной службе в чине полковника и еще только познакомился со своей будущей супругой. Елизавете Михайловне тогда исполнилось семнадцать, она впервые появилась в свете и была настолько хороша, что я, человек зрелый и, как мне всегда казалось, рассудительный, увидев ее, совершенно потерял голову, – взгляд генерала потеплел и затуманился. – Это было в сорок восьмом… Я и сейчас помню, как она была восхитительна в тот вечер! Словно это было не одиннадцать лет назад, а только вчера! На ней было светлое, какое-то совершенно воздушное шелковое платье с кружевами, юбка которого при малейшем движении издавала чуть слышный шорох и покачивалась из стороны в сторону… Я не отходил от нее весь вечер и уже на следующий день поехал к ее отцу с визитом.

Надо сказать, что родословная моей супруги довольно древняя, она дочь действительного статского советника князя Михаила Романовича Лопухина. Князь принял меня весьма благосклонно, и с тех пор я стал у них бывать довольно регулярно. Елизавета Михайловна в общении была мила и непосредственна, и я все больше склонялся к мысли о женитьбе. Мое положение вполне позволяло просить ее руки, и я предполагал, что князь мне не откажет. Относительно Лизоньки у меня тоже не было сомнений. Словом, все складывалось как нельзя лучше.

На лето Лопухины собирались ехать в свое имение, поэтому я решился сделать предложение Лизоньке прежде, чем они уедут. Помнится, в тот день мы поехали с ней на прогулку в Эрмитаж. С нами была ее гувернантка, немка по имени Матильда. День выдался по-настоящему весенний, пригревало солнце, дул легкий майский ветер. Отъезд Лопухиных был назначен на следующее воскресенье и, наконец, я решился. Выбрав удобное мгновение, когда Матильда поотстала, я взял Лизонькину руку, затянутую в тонкую белую перчатку, и, дождавшись, пока пройдут встречные прохожие, краснея и смущаясь, как гимназист, сделал ей предложение. Она ответствовала милой улыбкой и легким кивком головы. Мне хотелось, чтобы и с ее стороны было хоть что-то сказано, но нас догнала гувернантка, и мы оба не решились продолжить при ней разговор. В тот же день я сделал официальное предложение. Лизонькины родители согласились отдать за меня дочь, и свадьба была назначена к Покрову.

Все лето моя невеста провела в деревне за свадебными приготовлениями. Я несколько раз наведывался к ним и чувствовал себя вполне счастливым. Мы, как и все влюбленные, строили радужные планы относительно будущей совместной жизни и не могли дождаться осени. Однако в этом году нам не суждено было сыграть свадьбу. В начале сентября случилось несчастие – князя хватил апоплексический удар и он скончался буквально в одночасье, едва только они успели вернуться в столицу. Естественно, свадьбу пришлось отложить на год. Лизонька перестала выезжать в свет, а я, признаюсь, был только рад этому вынужденному заточению, хотя и понимал, что повода для радости нет.

В ту же осень приехал из Лондона друг моего детства, некий господин Аксенов, статский советник, который служил по дипломатической линии. Мы не виделись с ним лет пять, хотя и вели довольно регулярную переписку. Аксенов был младше меня на три года и имел довольно выразительную наружность. Он, безусловно, нравился дамам, в обхождении был галантен, да и пребывание за границей только прибавляло ему шарма.

Алексей Владимирович был жгучим брюнетом, а вы сами знаете, как действуют на женские сердца этакие записные красавцы с дикими цыганскими очами, – при этих словах генерала я невольно смутилась, вспомнив «дикие цыганские очи» Лопатина. Слава Богу, Селезнев был увлечен своим рассказом и не заметил моего смущения. – Тем более что и характер у Аксенова был подстать его внешности, он был, как это называется, буйная голова. Бесстрашный, бесшабашный и беспринципный, – последнее слово было произнесено в уничижительно тоне. – До сих пор поражаюсь, как такой плут мог служить в дипломатическом корпусе. Мне всегда казалось, что дипломатия, особенно в отношении Альбиона, требует чувства такта и холодного рассудка. Но, тем не менее, Аксенов прослужил дипломатом пять лет, а это, надо полагать, что-то да значит…

Вернулся он, по собственному его признанию, из-за какого-то скандала, связанного с одной высокопоставленной особой женского пола. А, вернувшись, сразу же попал в другой скандал – принялся ухаживать за графиней Бежевской, причем так рьяно, что был вызван на дуэль ее супругом. Мне пришлось выступать в роли секунданта и я, к немалому своему удивлению, обнаружил, что мой друг прекрасный стрелок. Он прострелил князю плечо. Скандал удалось замять, однако уже к Рождеству Аксенов попал в новый переплет – сатисфакции потребовал барон фон Дитрих, за то, что Алексей неуважительно отозвался о его невесте, княжне Слуцкой. На этот раз дуэль закончилась простреленной рукой несчастного барона. Так выяснилось, что Аксенов обладает замашками бретера. Я наблюдал за ним и пришел к выводу, что ему доставляли истинное удовольствие все эти дуэли, он сам признался мне, что его одолевает скука и, только стоя под дулом направленного на него пистолета, он начинает ценить жизнь…

Я пока терпел все его выходки, но все же и моему терпению начинал приходить конец. Единственными отрадными минутами для меня тогда были встречи с Лизонькой, которая, спустя полгода после смерти своего отца, решилась впервые посетить благотворительный бал, устроенный по поводу наступившей Масленицы. На этом балу она и увидела Алексея. Ах, как я потом жалел, что представил ей этого бретера, этого плута, этого политикана! Это ведь был сорок девятый, именно в этом году, как вы помните, было нашумевшее дело петрашевцев… И Алексей, представьте, ко всем своим безумным выходкам, еще и принимал участие в этой невыносимой авантюре.

Аксенов, для которого ничего святого не было, принялся ухаживать за Лизонькой. Он был настойчив, она, к моему величайшему изумлению, принимала его ухаживания. Однажды я застал его у Лопухиных. Я поднимался по лестнице, а он как раз спускался. Его взгляд был полон неприкрытого торжества, а на губах играла самодовольная улыбка, он весьма развязано подмигнул мне и сказал:

– Да, Валерий, хорошую невесту ты себе выбрал! Она будет прекрасной женой, а главное – очень верной!

– Что сие означает?! – воскликнул я. – Потрудитесь объясниться! – и, не выдержав, схватил его за локоть.

– Ну, уж нет! Пусть она сама тебе объяснит! – он высвободился и сбежал вниз по ступеням.

Я же остался стоять, как истукан, и, лишь когда услышал, что за Аксеновым закрыли дверь, смог прийти в чувство и поспешил к Лизоньке, решив, что немедленно потребую у нее объяснения. Когда я вошел в ее будуар, Лиза стояла у окна в какой-то странной рассеянности. Мое сердце сжалось от нехорошего предчувствия, я окликнул ее, но она, похоже, не услышала. Тогда я приблизился к ней и снова позвал. Она вздрогнула, обернулась и, увидев меня, мгновенно залилась краской, потупив свой, прежде ясный, взор. Я понял, что оправдываются мои самые худшие подозрения.