«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма - Винсент Ван Гог

На днях Марго Бегеманн вернется в Нюэнен, мы с ней всегда оставались добрыми друзьями, это по моему совету она не уступала своим сестрам, которые дали понять, что предпочли бы, чтобы она не возвращалась, и твердят ей, что, по их мнению, она все испортила. Напротив, у ее семьи есть обязанности по отношению к ней, а в то время, когда ее брат обанкротился, она вкладывала в дело свои собственные деньги.

Дело в том, что, если мы с ней решим любить друг друга, в привязанности друг к другу – и вправду существующей уже давно – нет ничего дурного и ничего такого, в чем нас можно было бы упрекнуть. Будь то она или я. И на мой взгляд, нелепо, что эти люди считали, будто должны об этом беспокоиться, да еще, по их мнению, в моих или ее интересах. Хорошую же службу они нам сослужили.

Любой мог делать это из лучших побуждений, однако Луи Бегеманн – у него тоже были свои возражения, но он был и оставался таким, что и она, и я могли с ним разговаривать, и все не обернулось гораздо хуже именно потому, что он был гуманным и сдержанным, а когда с ней приключилось то, о чем знал только я, он смог помочь, все остальные только мешали бы. И в отношении мер, которые тогда необходимо было принять, у нас было полное единодушие.

Впрочем, за три дня до случившегося я предупреждал его и сказал, что беспокоюсь о его сестре.

Несомненно, что раньше или позже она проявляла бóльшую или меньшую доброту и оказывала услуги почти всем соседям, будь то в болезни или в каком-либо другом затруднительном положении.

И мы с ней привязались друг к другу именно во время маминой болезни.

Только что она мне написала: если вдруг в Нюэнене кто-то болеет, сходи и посмотри, не нужно ли чем-нибудь помочь. Короче говоря, в ней тысяча вещей такого рода.

И то, что здесь произошло весьма прискорбное недоразумение, – самое мягкое, что можно сказать по этому поводу.

Думаю, что теперь, оглядываясь назад, ты больше не будешь говорить так, как в тот вечер.

Это касалось меня одного, и я мог это выдержать, так что о каких-то упреках с моей стороны в твой адрес речь не идет.

Лишь говорю тебе в качестве объяснения: точно так же, как ты говорил со мной, способным это выдержать, ее сестры говорили с ней, которая от этого растерялась. Ты не имеешь к этому никакого отношения, потому что говорил со мной, способным это выдержать, а не с ней.

Но на самом деле вина лежит на ее сестрах или, скорее, на одной из сестер, которая проявляет слишком большую твердость, потому что все еще сердится и злится.

Тебе придется самому повторить мне, что ты затаил обиду, – прежде чем я тебя в этом заподозрю.

Вот и все, что я хотел тебе сказать.

482 (388b). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 2 февраля 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

ты называешь мое последнее письмо «особенно неприятным», и я много чего могу на это ответить.

Прежде всего вот что: некоторое время тому назад именно ты писал мне всякие неприятные вещи об отношениях у нас дома – я слышу их от тебя и других уже больше 15 лет, а это большой срок.

Особенно такое: «Что ты подозрителен». Если бы там было только то, о чем сказано выше, я, наверное, не обратил бы внимания.

Однако прибавление насчет твоих подозрений – это было для меня уже слишком, и я неоднократно просил тебя взять свои слова обратно или объяснить, потому что не позволю говорить подобные вещи, не спросив разъяснения.

А в последнем письме я вообще сравнил подозрение с взглядом через черное стекло.

И сказал, что из-за этого возникают наихудшие недоразумения.

И это правда.

Если теперь ты все переворачиваешь и пишешь мне: «Ты напоминаешь мне стариков, которые говорят, что во времена их молодости было лучше, чем сейчас, забывая, что они сами изменились», меня этим не обескуражить.

Мы говорим о твоем подозрении в отношении меня, и упоминаешь о нем ты, а не я. Сначала примени к нему стариковский подход, а потом посмотри, относится ли это и ко мне.

Если и тогда это будет относиться ко мне, мне придется измениться.

Боюсь, то, что я писал о домашней атмосфере, наблюдать которую у меня было больше поводов, чем хотелось бы, слишком верно.

Если в своем письме ты спрашиваешь меня, почему никогда не слышишь от меня: «Я хотел бы быть тем-то и тем-то», это потому, что я считаю: тот, кто больше всего выставляет напоказ свое «я хотел бы быть тем-то и тем-то», делает меньше всего, чтобы совершенствоваться. Кто так говорит, обычно не делает этого.

Если бы я высказал такие желания, это было бы нелегко в той атмосфере, которая установилась в наших отношениях.

Значит, причина в этом, и раз я стараюсь улучшить свою работу, нет нужды постоянно испускать вздохи.

Жаль, что ты не прислал мне тот номер «L’Illustration», я уже следил за Ренуаром и собрал то, что он сделал для «Illustr.» за долгие годы. Он один из самых красивых, чему, полагаю, ты и сам бы порадовался.

Старые номера не получить, если заказывать их в книжных магазинах, по крайней мере здесь. Если тебе это стоит большого труда, оставь, хотя, по правде, это не составит такого уж большого труда.

И – в конце концов, – что касается подозрения и того, что я на него ответил, имей в виду: это вовсе не потому, что я не хочу позволить тебе и другим при необходимости думать обо мне как заблагорассудится, просто я предупредил тебя, что ты не получишь большого удовлетворения, если твой характер будет меняться таким образом.

Ты постоянно говоришь, что знаешь меня лучше, чем кто-либо другой, затем это сводится к подозрению, а потому все достаточно серьезно, чтобы я определенно возражал против этого: и против «так хорошо знаешь», и против другого, того подозрения. Такая же история была у меня с папой, и я не начну этого во второй раз.

Если бы я с самого начала держался так с папой, а не просто молчал, не случилось бы ничего особенного.

Итак, не обижайся, если я сейчас говорю прямо, что́ думаю об этом. Так лучше для нас обоих. Впрочем, дружище, я думаю, что работаю слишком усердно и понадобится не так много времени, чтобы я смог убавить твое финансовое бремя. Это может длиться дольше, чем я хотел бы для тебя и для себя, но продолжение работы – это путь, который в целом едва ли может оказаться неудачным. И если я настаиваю на том, чтобы приложить к этому усилия, то лишь для того, чтобы положить конец возможным ссорам. Потому что сама возможность ссоры сразу исчезнет, если я найду средства для своего материального обеспечения. Тогда моя работа больше не будет осложняться, как сейчас.

Поэтому не отчаивайся. Но сейчас это неприятно для нас обоих, а мне дорога работа, я должен много писать, для этого постоянно нужна модель, а значит, когда работа трудна и требует усилий и к тому же неблагодарна, тем более неприятно, что она вызывает подозрение. Короче говоря, я должен через это пройти, и никто не пишет для собственного удовольствия.

Спасибо тебе за присланное. Кланяюсь.

483 (394). Тео Ван Гогу. Нюэнен, приблизительно между четвергом, 5 февраля, и четвергом, 26 февраля 1885

Дорогой Тео,

благодарю тебя за присланные номера «Illustration», которые доставили мне большое удовольствие. Мне нравятся все разнообразные рисунки Ренуара, и ни одного из них я не знал. Однако – это не для того, чтобы доставить тебе лишние хлопоты, а потому, что я писал об этом такие вещи, которые, возможно, не совсем подходят к другим его рисункам, – однако собственной композиции Р., которую я имею в виду, здесь нет, может быть, тот номер распродан. Широта в фигуре была в ней превосходна, – кажется, там были старик, несколько женщин и ребенок, которые просто сидели внутри ткацкой мастерской, где стояли станки.

Ни одной репродукции с Салона [18]84 [года] я еще не видел и теперь, из номера о Салоне, по крайней мере, получил кое-какое представление о некоторых интересных картинах. Помимо