«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма - Винсент Ван Гог

И все же ни перед кладбищем, ни перед дерновыми сараями я не думал о Мишеле, я думал о мотиве, который был передо мной. Но мотив действительно таков, что, если бы Мишель проходил мимо, думаю, он остановился бы и был взволнован.

Я сам вовсе не ставлю себя в один ряд с мастером Мишелем, но именно поэтому Мишелю решительно не подражаю.

Что ж, теперь я, может быть, попробую продать что-нибудь в Антверпене и хочу как-нибудь вставить несколько этих самых этюдов из Дренте в рамки черного дерева, которые ищу здесь у плотника, – я предпочитаю видеть свои работы помещенными в глубокие черные рамки, а он делает их довольно дешево.

Ты не должен обижаться, брат, на то, что я сказал.

В своей работе я ищу чего-нибудь тихого и приятного. Мне не нравится, что она движется беспорядочно, и точно так же я не стремлюсь и к тому, чтобы мои работы в резных рамах были выставлены в лучших магазинах, ты же видишь.

А теперь, на мой взгляд, нужно пойти по какому-то среднему пути, и я хоть сколько-нибудь определенно должен знать, как обстоят у меня дела с тобой, вернее, я говорю тебе – хотя в своих словах ты избегаешь этого вопроса, – что ты, как я думаю, на самом деле этого НЕ покажешь. И я даже не верю, что в ближайшее время ты передумаешь.

Прав ты или не прав – я не буду в это вникать. Ты скажешь, что другие торговцы будут обращаться со мной точно так же, как и ты, разве что ты, хоть и не можешь заниматься моими работами, все равно снабжаешь меня деньгами, а другие торговцы этого точно не будут делать, и без денег я совсем застряну.

В ответ я скажу, что в действительности все очерчено не так резко и что, живя день за днем, я увижу, как далеко продвинулся.

Я заранее сказал тебе, что хотел бы и должен все решить в этом месяце. Теперь, поскольку ты, возможно, собираешься приехать еще весной, я не настаиваю, чтобы ты немедленно принял окончательное решение, но знаю, что, со своей стороны, не смогу смириться с нынешним положением вещей: повсюду, где бы я ни появился, особенно дома, зорко следят за тем, что я делаю со своими работами, что я за них получаю и т. д., короче говоря, почти все в обществе всегда обращают на это внимание и хотят об этом знать.

И это очень понятно. Ну а для меня очень досадно всегда быть в ложном положении.

Давай, так больше не может продолжаться. Почему? Да потому.

Если я настолько холоден, насколько это возможно, по отношению к папе – по отношению к К. М., – то почему я буду иначе держаться с тобой, замечая, что ты прибегаешь к той же тактике: никогда не высказываться? Считаю ли я себя лучше папы или тебя? Вполне возможно, нет, вполне возможно, я все меньше и меньше делю вещи на хорошие и плохие, но я знаю, что художнику такая тактика не подходит, что художнику следует высказываться и разрубать кое-какие узлы. Короче говоря, я считаю, что дверь должна быть либо открыта, либо закрыта.

Что ж, я все-таки думаю, ты поймешь, что торговец не может быть равнодушен к художнику, создается точно такое же впечатление, будто говорят «нет», прямо или завуалированно, а если заворачивать его в комплименты, это вызывает еще большее уныние.

Вот то, что ты, может быть, поймешь позднее. Я сочувствую торговцам в пору старости – хотя они еще живут припеваючи, это не решает всего, по крайней мере тогда. За все приходится платить, и тогда они часто оказываются в ледяной пустыне.

Что делать – ты, может быть, станешь думать об этом иначе. И ты скажешь, что, если художник подыхает в лечебнице и его хоронят в общей могиле со шлюхами, где, в конце концов, лежат многие из них, это тоже довольно печально, особенно если учесть, что смерть, может быть, не так тяжела, как сама жизнь.

Ну, нельзя ничего сказать, если у торговца не всегда есть деньги, чтобы помочь, но, по-моему, нужно кое-что сказать, если замечаешь, что порядочный торговец говорит очень приветливо, но в глубине души стыдится меня и полностью пренебрегает моей работой. Итак, откровенно говоря, я не обижусь, если ты мне скажешь начистоту, что тебе не слишком нравится моя работа или имеются и другие причины, почему ты не хочешь ею заниматься, но если ты поставишь ее в углу и не будешь показывать, это нехорошо в сочетании с заверением – КОТОРОЕ НЕПРИЕМЛЕМО, – что для себя ты что-то в ней находишь. Я не верю, ты не имеешь в виду почти ничего из этого. Ты сам говоришь, что знаешь мои работы, как никто другой, именно потому я могу предположить, что ты, должно быть, очень плохо о них думаешь, если не хочешь пачкать о них руки. Зачем я буду навязываться? Ну, кланяюсь.

Как бы то ни было, кроме нескольких лет, когда мне было трудно понять себя самого и меня смущали религиозные идеи – своего рода мистицизм, помимо этого времени, я всегда жил с какой-то теплотой. Теперь вокруг меня становится все мрачнее, и холоднее, и скучнее. И если я говорю тебе, что прежде всего не ХОЧУ этого терпеть, не говоря уже о том, могу ли, то я ссылаюсь на сказанное мной в самом начале наших отношений. То, что я имел против тебя в прошлом году, – это вроде возвращения к холодной благопристойности, которую я считаю бесплодной и бесполезной, совершенно противоположной всякому действию, и особенно всему художественному.

Я говорю, как думаю, не для того, чтобы вызвать у тебя жалость, а чтобы ты увидел и, насколько возможно, почувствовал, в чем дело, почему я больше не думаю о тебе как о брате и друге с былым удовольствием. Если я хочу придать своей кисти больше живости, в моей жизни должно появиться больше воодушевления, с одним терпением я не продвинусь ни на волосок. Если ты, со своей стороны, впадаешь в то, о чем сказано выше, не обижайся, что я веду себя с тобой не так, как, скажем, в первый год.

Что касается моих рисунков, сейчас мне кажется, что акварели, рисунки пером с ткачами, последние рисунки пером, над которыми я работаю сейчас, вовсе не так скучны, чтобы ничего собой не представлять. Однако если я сам приду к заключению, что это никуда не годится и Тео правильно делает, никому не показывая их, тогда – тогда – это будет для меня еще одним доказательством, что я имею право быть кое-чем недовольным в нашем нынешнем ложном положении, и я тем более буду добиваться перемен – к лучшему или к худшему, лишь бы все шло не так, как сейчас.

Если бы сейчас я хотя бы видел, что ты считаешь, будто я недостаточно совершенствуюсь, но делаешь что-то для моего совершенствования – например, знакомишь меня с каким-нибудь сильным художником, раз Мауве отпал, или, по крайней мере, КАК-ТО, давая тот или иной знак, даешь мне понять, что действительно веришь в мои успехи или способствуешь им. Но нет – да, деньги, – но в остальном ничего, кроме «просто продолжай работать», «имей терпение» – так же холодно, так же мертво, так же сухо и так же невыносимо, как, например, говорил папа. Жить этим я не смогу, мне становится слишком одиноко, слишком холодно, слишком пусто и слишком бессмысленно.

Я не лучше других в том, что у меня, как у всех, есть свои потребности и желания, а если ТОЧНО ЗНАТЬ, что меня держат на коротком поводке, замалчивают, то вполне понятно, почему я отзываюсь именно так.

Когда становится все хуже и хуже – а в моем случае это вполне возможно, – что с того? Когда плохо, нужно попытать счастья, чтобы исправить положение.

Брат, я все-таки должен еще раз напомнить тебе, каково мне было, когда то, что мы затеяли, лишь начиналось. С самого начала я поднял вопрос о женщинах – помню, как в