«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма - Винсент Ван Гог

Я до сих пор доволен, что смог увидеть коллекцию рисунков Милле в Отеле Друо[190].

Сейчас ты уже в Нюэнене.

Как бы мне хотелось, брат, чтобы у меня не было причин не приезжать туда! Я с удовольствием прошелся бы вместе с тобой по старому сельскому кладбищу или заглянул бы к ткачу. Но сейчас это невозможно. Почему же? Ах, да потому, что я знаю, что из-за царящих там настроений меня посчитают возмутителем спокойствия.

Повторю, Тео: я решительно ничего не понимаю и считаю, что это слишком, когда вы с отцом чувствуете себя неловко, прогуливаясь в моем обществе. Я же продолжу держаться на расстоянии, даже если мое сердце жаждет единения. По крайней мере, учитывая, что я не могу отказаться от редких минут общения с тобой или с папой – исключительно по причине наших нерушимых связей, а не из-за каких-то задних мыслей, – мне бы хотелось, чтобы впредь при встрече мы больше никогда не возвращались к общепринятым правилам или к моей манере одеваться. Ты сам видишь: вместо того чтобы наставлять меня на путь истинный, подобные разговоры заставляют меня еще больше отступать от него. Не позволим же каким-то общепринятым нормам вызвать полное охлаждение между нами. То единственное светлое время, когда мы встречаемся раз в год, не должно быть ничем омрачено.

До свидания.

Что до работы, у меня нет сомнений. Ты читал книгу «Фромон-младший и Рислер-старший», не так ли? Разумеется, я не сравниваю тебя с Фромоном-младшим, однако в Рислере-старшем вижу определенное сходство с собой: он так же погружен в свое дело, в нем чувствуется та же решимость в работе, несмотря на то что он, между прочим, «bonhomme»[191] и довольно беспечный и недальновидный человек; его потребности также невелики, и поэтому он не стал ничего менять в укладе своей жизни, когда разбогател.

В том, что касается работы, все мои мысли настолько упорядочены, настолько определенны, что будет разумно, если ты согласишься с тем, что я тебе скажу: позволь мне работать так, как я работал до сих пор, мои рисунки станут даже лучше, если наши позиции будут совпадать; но из-за того, что мои достижения отчасти зависят от моих затрат и издержек, а не только от приложенных усилий, будь настолько щедр в том, что касается денег, насколько возможно, и если тебе представится шанс найти помощь на стороне, не упускай его. Эти несколько строк содержат все, что я хотел сказать.

То, как я себя вел перед тем, как покинуть Гупиля, не должно ввести тебя в заблуждение относительно моего истинного характера. Если бы тогда мое занятие значило для меня столько же, сколько сейчас значит искусство, то я бы действовал более решительно. В ту пору я не был уверен в том, что это мое призвание, и потому вел себя довольно пассивно. Тогда меня спросили: «Не хотите ли вы нас покинуть?» На что я ответил: «Вы полагаете, что мне здесь не место? Значит, я ухожу». И не более того. В то время молчания было больше, чем разговоров.

Если бы со мной обошлись иначе, сказав: «Мы не понимаем, почему вы поступаете так в тех и этих обстоятельствах, объясните нам?», все могло бы сложиться по-другому.

Говорю тебе, брат: сдержанность не всегда встречает понимание. Пожалуй, это очень плохо. Полагаю, сейчас, когда я занимаюсь тем, чем занимаюсь, дела обстоят лучше, однако причины моего ухода от Гупиля не были связаны с манерой одеваться. По крайней мере, для меня.

Тогда у меня созрела мысль или даже целый план – заполучить должность в новом лондонском филиале, где я бы мог продавать картины; но во-первых, я не считал себя достойным ее, а во-вторых, она не вызывала у меня большого интереса. Я бы с удовольствием остался в фирме, если бы мне досталась должность, не предполагавшая постоянных разговоров с посетителями.

Короче говоря, если бы меня тогда спросили: «Вам нравится это дело?», я ответил бы: «Да, конечно». – «Хотели бы вы здесь остаться?» – «Да, если вы полагаете, что я стою тех денег, которые мне платят, и не считаете, что я могу стать обузой или принести убытки». И тогда, если бы я попросил должность в типографии или ту, что в Лондоне, на несколько иных условиях, то, не сомневаюсь, получил бы ее.

Однако меня ни о чем не спросили, сказав при этом: «Vous êtes un employe honnête et actif mais vous donnez un exemple mauvais pour les autres»[192]. И я ничего не ответил, не желая, чтобы это повлияло на их решение оставить или уволить меня.

Однако я мог бы много всего сказать, если бы захотел, и подобрать такие слова, которые помогли бы мне остаться. Я говорю тебе это, ибо не понимаю, как ты можешь не знать, что манера одеваться тогда не стала причиной моего увольнения.

Сейчас я говорю тебе то, в чем полностью уверен, учитывая, что мое ремесло – это мое ремесло, и я не сомневаюсь, стоит ли мне им заниматься.

Я говорю вот что: я не только хочу сохранить наши отношения такими, какие они есть, но и испытываю такую огромную благодарность за них, что лишь интересуюсь, буду ли я жить беднее или зажиточнее, будет ли на моем пути больше или меньше трудностей, – я ничто не принимаю как должное и буду доволен любым исходом и готов, если нужно, подстроиться, приспособиться и сделать все, что от меня зависит.

Единственное, чего я от тебя ожидаю: чтобы ты не сомневался в моих добрых намерениях и усердии, хоть немного доверял моему здравомыслию, не считая мои поступки глупыми, и позволил мне спокойно работать в моей прежней манере.

Разумеется, чтобы найти правильный путь, мне приходится искать, и не всегда все получается, но в итоге работа окажется достойной.

Проявлять терпение, пока все не выйдет хорошо, не останавливаться, пока мы не добьемся этого, не сомневаться – это то, в чем мы нуждаемся, и я хочу, чтобы мы вместе придерживались этого. Если мы будем придерживаться этого, то я не знаю, насколько мы будем финансово успешны, но твердо уверен в том, что мы – при условии, что мы будем работать сообща и наши взгляды будут совпадать, – сможем заниматься этим всю свою жизнь, сегодня борясь с трудностями из-за того, что ничего не продали, а завтра испытывая облегчение, так как продали что-то.

Сжато и довольно ясно: наш успех зависит от нашего желания оставаться вместе. До тех пор пока оно есть, все осуществимо.

Возвращаясь к Рислеру-старшему (полагаю, ты знаком с этой книгой, но если нет, прочти ее, и тебе станет понятно, что я имею в виду), хочу указать на некоторое внешнее сходство со мной. А также на то, что он посвятил свою жизнь работе над чертежами и механизмами на фабричном чердаке, на то, что у него не оставалось ни времени, ни желания на что-то другое, и на то, что самой большой роскошью для него было пропустить стаканчик пива в компании старого приятеля.

Имей в виду, речь не идет о содержании произведения, прочие вещи в книге не имеют значения, я лишь указываю на характер и образ жизни Рислера-старшего как такового, без всякой оглядки на сюжет. И только для того, чтобы объяснить тебе, что из-за особенностей своей работы я почти не задумываюсь о том, как одеваюсь – или веду дела, если тебе так больше нравится, – для меня важно работать одному, НЕ общаясь с людьми.

Уверен, те немногие друзья, которые у меня со временем появятся, будут принимать меня таким, каков я есть. Думаю, ты поймешь смысл этого письма: дело не в том, что я рассердился из-за того, что кто-то раскритиковал мою манеру одеваться. Нет, внутренне я становлюсь, чем дальше, тем больше, сдержанным и сосредоточенным, и, чтобы вывести меня из себя, потребуется нечто совершенно иное. Куда бы я ни отправился, я буду тем же парнем – способным произвести плохое первое впечатление. Однако я сомневаюсь, что оно сохранится навсегда, если у меня будет возможность обсудить это с глазу на глаз.

Ладно, с этого дня я вновь уйду с головой в работу. Сделай для меня то, что возможно, подумай сам о том, что было бы полезно для дела и помогло бы нам преуспеть. Не сомневаюсь в твоих добрых намерениях