Владимир Маяковский: тринадцатый апостол. Трагедия-буфф в шести действиях - Быков Дмитрий
![Владимир Маяковский: тринадцатый апостол. Трагедия-буфф в шести действиях - Быков Дмитрий](https://cdn.rusbook.su/s20/4/0/2/4/6/1/402461.jpg)
- Категория: Документальные книги / Биографии и Мемуары
- Название: Владимир Маяковский: тринадцатый апостол. Трагедия-буфф в шести действиях
- Автор: Быков Дмитрий
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Дмитрий Львович Быков
Владимир Маяковский: тринадцатый апостол. Трагедия-буфф в шести действиях
© Быков Д.Л.
© Vostock Photo, изображения
© ООО «Издательство АСТ»
Памяти Дэвида Фостера Уоллеса
Если они были настолько глупы, чтобы поддаться его дьявольщине,
то это их дело, и если они не переносят своих великих людей,
то пусть больше их не рождают.
Томас Манн Максимилиану Брантлю (1947)– Сколько действий может быть в драме?
– Самое большее пять.
– У меня будет шесть.
Валентин Катаев. Трава забвения (из воспоминаний о Маяковском)Море уходит вспять
море уходит спать
Владимир Маяковский. НеоконченноеПролог
Христос был за всех нас распят, Пушкин за всех нас убит на дуэли, а Маяковский за всех нас застрелился.
Теперь нам можно этого не делать.
Все три случая укладываются в борхесовскую схему «самоубийства Бога» – один из четырех главных сюжетов мировой литературы. Револьвер Маяковского играет в его культе (существующем до сих пор независимо от советской власти) ту же роль, что крест в христианстве. В этом сопоставлении нет никакого кощунства – «культ» и «культура», в конце концов, слова однокоренные. Евтушенко посвятил этому предмету специальную главу в «Братской ГЭС» – «Револьвер Маяковского». Стихи показательные, в свое время мы о них поговорим, пока же нам важна их символическая судьба. Концовка во всех смыслах убойна:
тот револьвер, испытанный на прочность, из прошлого, как будто с двух шагов, стреляет в тупость, в лицемерье, в пошлость: в невыдуманных — подлинных врагов. Он учит против лжи, всё так же косной, за дело революции стоять. В нем нам оставил пули Маяковский, чтобы стрелять, стрелять, стрелять, стрелять.Пинать Евтушенко так же модно, как подкусывать Маяковского, поэтому воздержимся от эстетических придирок, но двусмысленность налицо: во-первых, никаких пуль нам Маяковский не оставил, поскольку пуля в барабане была одна. Он неоднократно играл с собой в русскую рулетку, и на этот раз был шанс, что обойдется, но логика судьбы оказалась сильнее случая. Во-вторых, хотел того поэт или нет, у него получилось, что сам Маяковский, завещая потомкам такое же поведение, выстрелил в «тупость, в лицемерье, в пошлость» – то есть убил все это в себе. Роковое несоответствие в том, что Маяковский выстрелил в себя, а у Евтушенко получается, что он завещал стрелять в других. Это опять-таки не кощунство, а бессознательная попытка приспособить культ к новой реальности, к оптимизму ранних 1960-х, – своеобразное обновленчество применительно к Маяковскому, попытка «переиграть в мажоре» его биографию и судьбу. Действительность, как всегда, не преминула подчеркнуть это несовпадение. Сам Евтушенко через сорок лет в стихах «Опять револьвер Маяковского» вспомнил, как во время чтения этой главы из «Братской ГЭС» «вбежала девчонка с пшеничными русыми косами, “Застрелен Джон Кеннеди” дико крича на ходу».
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390}) Свинцовая куколка-пуля, ты дура, а жизни владычица. Судья только Бог, ну а ты самозванка-судья. А из револьвера — пусть даже Владим Владимыча — не надо достреливать пуль ни в других, ни в себя.Любопытно, что это стихотворение Евтушенко подражает Маяковскому не только ритмически, но и, так сказать, иконически – оно сознательно или бессознательно отсылает к «Лучшему стиху»:
Аудитория сыплет вопросы колючие, старается озадачить в записочном рвении. – Товарищ Маяковский, прочтите лучшее ваше стихотворение. <…> Пока перетряхиваю стихотворную старь и нем ждет зал, газеты «Северный рабочий» секретарь тихо мне сказал… И гаркнул я, сбившись с поэтического тона, громче иерихонских хайл: – Товарищи! Рабочими и войсками Кантона взят Шанхай! — Как будто жесть в ладонях мнут, оваций сила росла и росла. Пять, десять, пятнадцать минут рукоплескал Ярославль.