Стрельба из лука - Песах Амнуэль
![Стрельба из лука - Песах Амнуэль](https://cdn.rusbook.su/s20/1/0/5/0/5/0/105050.jpg)
- Категория: Фантастика и фэнтези / Социально-психологическая
- Название: Стрельба из лука
- Автор: Песах Амнуэль
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Песах Амнуэль
Стрельба из лука
Дроздов имел десятилетний стаж полетов: он ходил к Юпитеру, бывал в системе Сатурна, доставлял грузы на Меркурий. Когда ему предложили следующий рейс сделать на рандеву к «Пенелопе», он только пожал плечами. Надо — значит, надо. Но неинтересно.
«Пенелопа» — это автоматический танкер-ретранслятор. Полные баки рабочего вещества, огромная антенна, и все. Корабли этого типа только и могут, что доставить сами себя в глубокий космос, на расстояние светового месяца от Земли, и там лечь в дрейф в ожидании основной экспедиции. Космонавты придут на «Одиссее», усталые после пятимесячного перелета, но главной — без горючего и без связи. Для того и нужна «Пенелопа» — накормить топливом и послужить рупором, чтобы можно было крикнуть громко, до самой Земли: мы дошли!
Дроздову и с напарником не повезло в этом рейсе. Ромашов был его земляком, более того — ровесником и соседом. В отборочной комиссии были убеждены, что они когда-то дружили. Однако на Рите женился все-таки Ромашов, и два карапуза, провожавшие «Одиссея», были похожи на него и на Риту, вот в чем беда.
Мирон Ромашов был астрономом, а не космонавтом. Специальность — теория происхождения комет, которой Дроздов никогда профессионально не интересовался. Знал, конечно, что далеко за орбитой Плутона находится сгущение ледяных зародышей комет — облако Оорта. Первые пять полетов на «Одиссеях» в это облако прошли тихо и без происшествий. Рассказывать пилотам было, в общем, нечего.
Этот рейс не отличался от предыдущих. Связь с Землей исчезла через два месяца, и Дроздов записал: «Пересекли границу солнечной системы». На самом деле Плутон давно остался за кормой, но, пока была связь, Дроздов чувствовал себя дома. Теперь он мог разговаривать только с Мироном, с которым держался подчеркнуто дружески. Впрочем, времени для разговоров было немного — одних экспериментов по свойствам вакуума и космической плазмы в штатной программе стояло семьдесят три.
На подходе к «Пенелопе» стало ясно, что спокойное течение полета нарушится. «Одиссеева супруга» не отвечала на сигналы и, судя по всему, не стремилась встретить заблудшего мужа. На экранах радаров, однако, «Пенелопа» видна была во всех диапазонах, и трудностей с навигацией у Дроздова не было.
Но чуть они сблизились до причального расстояния, Дроздов дал команду на отмену стыковки. Стыковаться было не с чем. Прожекторы «Одиссея» показали огромную металлическую глыбу. Лишь в общих чертах, наперед зная, где и что искать, можно было угадать контуры бывших антенн и емкостей рабочего тела. Впечатление было таким, будто танкер-ретранслятор окунули в недра звезды.
Оба молчали. О чем было говорить? Бессмысленно спрашивать, «что, как, почему?». Одно было ясно: чтобы расплавить металл «Пенелопы», нужна температура в сотни тысяч градусов. Но это следствие, а не причина.
— Будем зимовать? — сказал наконец Мирон.
— Будем зимовать, — подтвердил командир.
Выбирать не приходилось. У них не было рабочего тела, чтобы вернуться, и не было антенн, чтобы сообщить о случившемся. На Земле и не подумают, что «Пенелопа» погибла, — причин для этого нет. Попытаются установить связь и этак через год решат, что люди, может, и живы, но попросту немы. Вряд ли кому-то придет в голову, что погибло и топливо…
За обедом они тянули соки из туб, но к еде не притронулись, будто уже начали экономить припасы.
— Год продержимся, — сказал Дроздов, отвечая на немой вопрос товарища.
— Да, — апатично сказал Мирон, и Дроздов забеспокоился: нельзя говорить таким тоном, это гибель, даже если запасов хватит на сто лет. Нет ничего хуже безразличия. Мысль промелькнула и сгинула, потому что Мирон вдруг посмотрел на командира с участием и тревогой. Как на больного. Оба рассмеялись — кажется, они приписали друг другу слабости, которыми не обладали.
— Полюбуйся, — сказал Мирон. — Я нашел костер, который сжег «Пенелопу».
Он пропустил Дроздова к пульту и показал на дисплей рентген-телескопа. В центре картинки сияла яркая звезда. Очень яркая. Однако звезда, вспыхнув на расстоянии многих парсеков, не способна растопить даже восковой куклы…
Очередная несуразица бросилась в глаза. Индикатор расстояний показывал миллион километров. С большой погрешностью, но всего лишь миллион! Звезда вспыхнула, можно сказать, в соседней комнате! Бред…
— Я тоже сначала так подумал, — сказал Мирон. — Это, видишь ли, Игорь, черная дыра.
Спокойно сказал, так что Дроздов сразу поверил, хотя и приучен был к тому, что экзотичнее черных дыр нет ничего во вселенной и до ближайшей из них — в созвездии Лебедя — тысячи световых лет. Они невидимы, к ним нельзя приближаться, и что они могут расплавить, если единственное их оружие — огромное поле тяжести?
— Черная дыра, — повторил Мирон, — но не такая, какие возникают после гибели звезд. Судя по ее массе, это осколок Большого взрыва…
Десять миллиардов лет назад — это Дроздов знал и сам — возникла, взорвалась из кокона наша вселенная. Но не вся материя вышла в мир, часть ее так и осталась пребывать в невидимом состоянии, в состоянии таких вот черных дыр, масса каждой из них не больше массы приличного астероида. Такая черная дыра получится, если сжать Цереру или Палладу до размеров молекулы. Сколько их — осколков Большого взрыва — носится по Галактике? «Не больше одной-двух, — говорили скептики, — а может, их и вовсе нет в природе». «Сотни миллиардов», — говорили оптимисты, и похоже, что они оказались правы.
«Никогда, — подумал Дроздов, — никогда люди не полетят к звездам, потому что носятся по Галактике во всех направлениях невидимые пули, и что может сделать с ними метеорная защита? Ничего… Только вышли за пределы системы — и первое предупреждение. И значит, выходить в большой космос — все равно что идти в бой, под обстрел, под свист пуль, рванув на груди рубаху…»
Дроздов даже ощутил мгновенное и нелепое удовлетворение оттого, что он, вероятно, последний космонавт, побывавший за границами Системы: в том, впрочем, случае, если он сумеет предупредить, сумеет вернуться. Вслед за этой мыслью возникло спасительное сомнение: как может черная дыра быть горячее недр Солнца?
Объяснение Мирона четко отложилось в памяти, Дроздову предстояло принять решение, и он должен был взвесить все обстоятельства.
Вблизи от черных дыр действуют особые законы, давно, кстати, предсказанные теоретиками. Поле тяжести вблизи от черной дыры неимоверно велико — почти бесконечно. Огромная энергия тяготения буквально переливается через край, превращается в энергию движения быстрых частиц, которые рождаются тут же в вакууме у самой сферы Шварцшильда — условной «поверхности» черной дыры. Энергия тяготения уменьшается, но из-за этого становится меньше и масса черной дыры — ведь это она создает поле тяжести! Такая вот цепочка, и получается, что со временем черная дыра как бы худеет, испаряется… Чем массивнее была вначале черная дыра, тем слабее эффект испарения. Черная дыра в созвездии Лебедя, открытая еще в XX веке, «худеет» так медленно, что переживет вселенную. Но маленькие черные дыры с массой в астероид, осколки Большого взрыва, испаряются очень быстро, многие из них уже и вовсе исчезли. Так говорит теория. И еще она говорит, что рожденные полем тяжести частицы сталкиваются между собой, как звери в тесной клетке, и энергия их движения испытывает еще одно, последнее, превращение — возникает жесткое рентгеновское и даже гамма-излучение.
В космосе, не разбирая дороги, мчалась рентгеновская звезда, и «Пенелопу» угораздило столкнуться с ней в лоб. Черная дыра прошла навылет, как стрела из тугого лука, и унеслась, не ощутив, что стала убийцей. Станция была разрушена приливными силами даже прежде, чем ее расплавило излучение…
Потом они пытались уснуть. Мирон долго ворочался в спальном мешке и что-то бормотал. Дверь между каютами была полуоткрыта, и Дроздов слышал каждый шорох. Всякий раз, когда Ромашов поворачивался, мысли меняли направление, перескакивали в поисках решения. Но что можно придумать, если нет ни грамма рабочего тела, а до Земли — световой месяц? В конце концов (Мирон давно спал, слышно было его тихое дыхание) командиру пришла в голову идея из тех, что возникают в порядке бреда. В ней было что-то дезертирское, додумывать ее не стоило, и Дроздов уснул.
За ночь маневр сближения вывел «Одиссея» на траекторию около черной дыры. Дроздов предложил назвать ее Антиноем, и Мирон согласился — ему было все равно.
— Мирон, — сказал Дроздов, вспомнив свои ночные размышления, — лет шесть назад я был на курсах… Узнал много интересного, в том числе и того, что мало связано с искусством пилотажа. Потом — экзамен. Выл такой тест. Или задача? Звездолет в поле тяжести черной дыры. Огромной, не чета Антиною… Корабль неуправляем. Нужно увести его в открытый космос. Как? Знания по физике черных дыр у меня невелики, а тогда были еще меньше. Задачу я не решил, мне потом сказали результат, и я забыл его прочно, с десятикратной надежностью. Я был уверен, что это мне ни к чему… Я и о самой задаче вспомнил только нынче ночью. Но ты-то, Мирон, астрофизик, ты просто обязан знать решение, поскольку оно существует. Оно есть, ты понимаешь? Думай, черт возьми! Ты знаешь, что такое жизнь?..