«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма - Винсент Ван Гог

Заметь, что он пишет о намерении купить первоклассного Монтичелли для своей коллекции. Ты бы сказал ему о том, что в нашем собрании есть букет цветов, который искуснее и красивее, чем букет Диаса.

О том, что Монтичелли порой брал цветочный букет, чтобы поместить на одном полотне всю гамму своих самых богатых и самых сбалансированных тонов. Только у Делакруа мы встречаем такую же оркестровку цветов.

О том, что – я говорю о картинах, выставленных у Деларбейрета, – теперь нам известен другой букет превосходного качества, по умеренной цене, и что мы, безусловно, ставим его выше картин Монтичелли с фигурами, которые сегодня встречаются повсюду и относятся ко времени упадка таланта Монтичелли.

Надеюсь, ты пошлешь ему прекрасную марину Гогена. Но до чего же мне приятно, что Терстех дал такой ответ!

Будешь писать ему, скажи несколько слов о Расселле. А я в своем письме Расселлу поговорю о его картинах и попрошу обменяться со мной, так как мы хотим упомянуть его имя и показать его картины, когда зайдет речь о современной ренессансной живописи.

Я написал группу цветущих абрикосовых деревьев в свежем зеленом саду.

Закат с фигурами и мостом, о котором я говорил Бернару, не удался. Из-за плохой погоды я не смог работать на месте, решил закончить этюд у себя и вконец испортил его.

Правда, я немедленно стал набрасывать тот же вид на другом полотне, но погода была уже совсем другой – серая палитра и никаких фигур.

Думаю, будет неплохо, если ты пошлешь Терстеху один из моих этюдов: что скажешь насчет моста Клиши под желтым небом, с двумя зданиями, которые отражаются в воде?

Может подойти этот, или с бабочками, или с полем маков. Но я надеюсь сделать тут кое-что получше. Если ты согласишься со мной, то можешь сказать Терстеху, что, по-моему, у меня больше шансов продать в Голландии этюды южной природы, и когда Терстех в мае приедет в Париж, я уже пришлю несколько местных мотивов.

Еще раз спасибо тебе за все, что ты делаешь для Салона Независимых, я, в общем-то, доволен, что они оказались рядом с другими импрессионистами[214]. И все же – хотя сейчас никакой разницы нет – в будущем надо указывать меня в каталоге так, как я подписываю картины, то есть «Винсент», а не «Ван Гог», по той веской причине, что это последнее имя здесь никто не сможет выговорить.

Вкладываю письма Терстеха и Расселла, – пожалуй, будет любопытно, если сохранится переписка художников.

Неплохо, если ты прибавишь к посылке головку бретонской женщины, написанную нашим другом Бернаром. Нужно показать ему [Терстеху], что все импрессионисты хороши, а их работы очень разнообразны.

Думаю, наш друг Рейд жалеет о ссоре, но мы, увы, не можем снова предоставить ему той же привилегии – брать картины на комиссию. Недостаточно просто любить картины, и еще мне кажется, что у него не лежит душа к художникам. Если он и поменяет свое отношение, это случится не завтра. Терстех был близким другом Мауве и многих других, и в нем есть нечто такое, что убеждает любителей искусства. Вот увидишь, уверенность в себе приходит со знанием людей.

На днях напишу тебе еще, сейчас же просто хочу поздравить тебя с восстановлением голландских связей.

Жму руку.

Власти Парижа почти ничего не платят, будет обидно видеть работы Сёра в провинциальном музее или в подвале – нужно, чтобы они оставались у живого владельца. Если бы Терстех захотел… Если делать три постоянные выставки, понадобится по одной большой картине Сёра для Парижа, Лондона и Марселя.

592. Br. 1990: 594, CL: 473. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 3 апреля 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

я работаю как бешеный – деревья сейчас в цвету, и я хочу запечатлеть провансальский фруктовый сад в потрясающем убранстве; писать тебе в спокойном расположении духа очень нелегко, вчера я написал два письма и потом уничтожил их. Мне все время кажется, что мы обязаны сделать что-нибудь в Голландии, что за это нужно взяться с санкюлотским пылом и французской веселостью, достойной нашего дела.

Вот план приступа, который будет стоить нам нескольких лучших работ, созданных вдвоем, за которые явно можно выложить бного дысячефранковых манкнот[215], в любом случае стоивших нам денег и хорошего куска жизни.

Это станет громким и четким ответом на глухие оскорбительные намеки, звучащие так, будто мы уже мертвы, и отплатой за твою прошлогоднюю поездку, когда тебя приняли не слишком тепло и так далее. Довольно.

Давай предположим, что сперва мы подарили бы Йет Мауве «Воспоминания о Мауве».

Предположим, что я посвящу этюд Брейтнеру (у меня есть один, точно такой же, как этюд, которым я обменялся с Л. Писсарро, и этюд Рейда: апельсины, белый передний план, синий фон).

Предположим, что я дам какой-нибудь этюд нашей сестре.

Предположим, что мы подарим современному музею в Гааге[216] – ведь у нас осталось столько воспоминаний о Гааге – монмартрские пейзажи, которые выставлялись у Независимых.

Остается один вопрос, весьма щекотливый. Терстех написал тебе: «Пришли мне импрессионистов, но только те картины, которые ты сочтешь лучшими», и ты, со своей стороны, вложил в посылку мою картину; теперь я оказался в неловком положении – надо убедить Терстеха, что я настоящий импрессионист Малого бульвара и рассчитываю им остаться. Что ж, он заполучит в свою коллекцию мою картину – я размышлял на днях об этом и придумал кое-что необычное, такое, что делаю не каждый день. Это подъемный мост с маленькой желтой повозкой и группой прачек, этюд, где земля – ярко-оранжевая, трава – совсем зеленая, небо и вода – синие.

Нужна лишь рама, сделанная специально для него, цвета – королевский синий и золотой, плоская часть – синяя, а наружная сторона – золотая. Если надо, рама может быть из плиса, но лучше покрасить ее.

Думаю, могу тебя заверить, что сделанное здесь лучше моих аньерских работ, написанных прошлой весной.

В моем плане нет ничего окончательного, кроме посвящения памяти Мауве и посвящения Терстеху. Мне пока не удалось написать ему пару строк, но я сделаю это, как только картина будет готова, это придет само, но ты ведь понимаешь, что мы в силах заставить их говорить о нас, если пожелаем, и можем продолжать знакомить их с импрессионистами, сохраняя полное спокойствие и уверенность в себе.

Если вновь увидишь Рейда, неплохо бы сказать ему, что мы не очень-то полагаемся на успех честолюбцев и предпочитаем хорошо делать свое дело, что мы удивлены его поведением, которому нет никакого объяснения, и теперь не знаем, что и думать о нем. Полагаю, Расселл старается помирить меня с Рейдом и написал письмо как раз с этой целью. Конечно же, я напишу Расселлу о том, что я откровенно сказал Рейду: это ошибка и безумие с его стороны – ценить картины тех, кто мертв, и ни во что не ставить живых художников. И что я, впрочем, надеюсь на перемену его взглядов в этом смысле.

Мне пришлось потратиться сразу после получения письма – на краски и холсты, и я буду очень рад, если тебе на днях удастся выслать еще что-нибудь. Картина с садом и влюбленными висит в Свободном театре. У багетчика Буайе по-прежнему есть литография с лысым стариком.

Я хотел бы, чтобы моя посылка прибыла до приезда Терстеха в Париж и ты мог бы повесить цветущие яблони в комнате. Очень рад, что с Конингом все устроилось и ты не живешь один. С Виньоном все печально, за этим наверняка стоит г-н Жандр, я желаю г-ну Жандру всяческих несчастий – он навлек их во множестве на других. Для папаши Мартена все закончилось грустно. Все не могу написать тебе так, как хотел бы: работа поглощает меня целиком. Наконец главное, что я собираюсь сказать: я хочу выполнить несколько этюдов для Голландии и навсегда оставить ее в покое. В эти дни, думая о Мауве, об И. Х. Вейсенбрухе, о Терстехе, о нашей матери и о Вил, я волнуюсь больше, чем следовало бы, и успокаиваюсь, говоря самому себе, что напишу для них несколько картин. А потом забуду о них и,