Пасхальные люди. Рассказы о святых женах - Инна Андреева
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Сейчас идет война с алеманнами. Враг побеждает. А боги Хлодвига не слышат его. Может, теперь самое время?! Если Бог Клотильды есть, если Он живой, если Он Сам – Царь, Он услышит Хлодвига.
Король преклонил колени и зашептал:
«О Иисусе Христе, к Тебе, кого Клотильда исповедует Сыном Бога живого, к Тебе, Который, как говорят, помогает страждущим и дарует победу уповающим на Тебя, со смирением взываю проявить славу могущества Твоего. Если Ты даруешь мне победу над моими врагами и я испытаю силу Твою, которую испытал, как он утверждает, освященный Твоим именем народ, уверую в Тебя и крещусь во имя Твое».
ПослесловиеВ 496 году Король Хлодвиг I одержал блестящую победу над алеманнами, захватившими территории франков. Хлодвиг принял Святое Крещение на Рождество Христово 496 года, в Реймсе, от руки епископа Ремигия. Примеру Хлодвига последовала вся дружина короля франков.
Второй сын королевской четы Хлодомир оправился после болезни и впоследствии стал королем Орлеана. У Хлодвига и Клотильды родились еще два сына и две дочери.
Королева Клотильда прославлена в лике святых. Ее память празднуется Православной Церковью 3 июня.
Епископ Ремигий почитается как святитель Реймсский. Его память празднуется 1 октября.
Юродивая жена
Повествование о святой блаженной Пелагее Саровской
– Извольте испить с нами чаю! – засуетилась Прасковья Ивановна, встречая гостей. – У нас чай особенный, с травами. Как раз и самовар поспел! – Она нервно поправила высокую прическу и изобразила на лице улыбку.
– Что же… – важно проговорила седая дама, снимая перчатки, – благодарствуем за приглашение!
Ее спутник – худощавый молодой человек, одетый в скромный сюртук, – неловко откашлялся, озираясь по сторонам.
– Веди Палашу! – шепнула Прасковья Ивановна прислуживавшей девке. – Да смотри, чтоб без фокусов!
Хозяйка вновь улыбнулась гостям и жестом пригласила их к столу. Там на праздничной скатерти красовался пузатый расписной самовар, вокруг него на фарфоровой посуде блестели бока пирогов, а в вазочках манили к себе засахаренные фрукты.
Только гости сели за стол, как в гостиную стремительно вошла высокая девушка.
– А вот и наша Пелагея Ивановна! – Прасковья Ивановна встала и чинно представила гостям свою дочь.
Молодой человек вскочил с места и, прежде чем поклониться, внимательно посмотрел на вошедшую.
На праздничной скатерти красовался пузатый расписной самовар, вокруг него на фарфоровой посуде блестели бока пирогов, а в вазочках манили к себе засахаренные фрукты
Девушка производила странное впечатление. Она была, безусловно, красива, к тому же крепка и осаниста. И богатое платье с вышитыми цветами выгодно подчеркивало ее фигуру. Но что-то было в лице девушки слишком решительное, если не сказать – лихое. Она быстро взглянула на гостя. И этот взгляд также удивил юношу. В нем чувствовалась огромная сила и в то же время беззащитность.
– Сергей Васильевич Серебреников, – отчеканил гость.
Девица кивнула, прикусила губу и с шумом села за стол.
– Погода сегодня солнечная, не правда ли? – непринужденно заметила Прасковья Ивановна.
– Да, в этом году весна рано началась в Арзамасе, – ответила гостья.
Подали чай.
За столом дамы вели разговор об особенностях местного климата и ландшафта, с беспокойством поглядывая на молодых. Юноша заметно переменился с приходом Пелагеи Ивановны. Он выпрямился, и лицо его приняло твердое выражение. Это уже был не прежний робковатый юнец, а мужчина с серьезными намерениями. Девушка же, напротив, словно осунулась. Она забилась в дальний уголок стола и обреченно разглядывала чашку.
– Да, лето, видимо, будет засуш… – Прасковья Ивановна осеклась. Страшная картина предстала перед ее взором: ее дочь, Пелагея Ивановна, ложечкой лила чай на узорные цветки на своем платье. Польет и пальцем размажет. Польет и размажет. – Дуня! – завопила хозяйка.
Служанка подбежала к барыне.
– Дуня, – сказала Прасковья Ивановна, – подай Палаше чаю. – И зашептала на самое ухо: – А станешь чашку подавать, незаметно ущипни ты дуру-то, чтоб не дурила!
Дуняша послушно подошла к Пелагее Ивановне, протянула ей чашку и с удовольствием пресильно ущипнула ту за локоток.
– Что это? – вскричала девица и обратилась к Прасковье Ивановне: – Маменька! Или уже вам больно цветочков жалко-то? Ведь не райские это цветы!
Прасковья Ивановна стала бела как мел, а седая гостья вопросительно подняла брови.
* * *– Ну и как вам невеста? – нетерпеливо спросил Сергей Васильевич в тот вечер свою крестную мать, сопровождающую его на смотринах.
– Не бери, Сергей Васильевич, – отрезала та. – Это не дело, что она богата. Ведь и вправду все говорят, что она глупая.
– Нет… – покачал головой юноша. Из его головы не выходил тот единственный взгляд, которым Пелагея Ивановна одарила его при встрече. – Она вовсе не глупая. А только некому было учить ее, вот она и такая. Как лошадь необъезженная. Что же, я сам и буду учить ее!
Крестная вздохнула и неодобрительно пожала плечами. Сергей Васильевич отличался упрямым нравом.
* * *В тот день многие богомольцы Саровской пустыни лицезрели пренеприятнейшее явление. Разъяренный мужчина расхаживал по обители, грозясь все разрушить до основания и требуя, чтобы братия вернули его супругу.
– Да что случилось-то? Кто этот господин? – шепотом спросил лысоватый старичок с котомкой за спиной у толстой бабы, сидевшей возле храма.
– Что случилось?! Кто ж его знает! – ответила она и хитро улыбнулась.
– Ну ты-то точно знаешь, Матвеевна! – подмигнул старичок.
Баба довольно хмыкнула.
– Маленько знаю: кое-чего сама видала, кое-что люди порассказали. Значит, так: приехали из города давеча: господин ентот, жена его да матушка ейная, кажись. Вон она там, под липой, сидит на лавочке – с лицом-то важным. К старцу нашему пошли, к батюшке Серафиму, на разговор…
– И что же?
– А вон оно что: старец-то принял их, благословил, а затем мужа-то и мать выпроводил. Мол, в гостиницу идите. А молодую госпожу, супругу, значит, ентого господина, оставил при себе.
– Ну?
– Ну и ну. Пропала она с той поры.
– Как пропала?
– Да не воротилась обратно! Еще после обедни пошла, а уж вечерню отслужили…
– Ну дела! – старик развел руками. – А старец что?
– Что старец? Он с тех пор не принимал еще никого – вишь, сколько народу-то собралось у его кельи.
– А-а-а-а, да-да, я поприметил толпу, подумал даже, может, болен батюшка, не принимает.
– Да не болен, все с госпожой той беседы ведут, поди.
Старичок почесал свою голую макушку и хотел было еще что-то спросить у своей собеседницы, как та сама поднялась и заголосила:
– А вон-вон, старец из кельи-то выходит. Ой, что будет, что будет…
Действительно, из кельи вышел сгорбленный старец в простой ряске и вывел за руку высокую статную женщину. Изящно одетая, она, однако, выглядела не городской львицей, а скорее египетской подвижницей – такое твердое выражение было у нее на бледном лице.
«А вон-вон, старец из кельи-то выходит. Ой, что будет, что будет…»
Действительно, из кельи вышел сгорбленный старец в простой ряске
Батюшка Серафим поклонился даме до земли и что-то ей сказал.
– Иди, матушка, иди немедля в мою-то обитель, побереги моих сирот-то, многие тобой спасутся и будешь ты свет миру. Ах, и позабыл было: вот четки-то тебе; возьми ты, матушка, возьми, – проговорил отец Серафим с мольбой в голосе и протянул Пелагее деревянные четки.
– Пелагея! – закричал Сергей Васильевич. Голос его звучал как раскат грома. – Ах ты, супружница!
Пелагея вздрогнула, словно голос мужа пробудил ее ото сна.
– Хорош же Серафим! – орал муж. – Вот так святой человек, нечего сказать! И где эта прозорливость его? И в уме ли он? И вообще – на что это похоже? – дикая ревность, злость и недоверие вылились наружу. Но более того, в душе этого сильного мужчины вдруг зародился страх. Страх потерять свою любимую. – Девка она, что ль, что в Дивеево ее посылает? Да и четки ей дал!
– Ладно, ладно, Сережа! – бросилась к мужу Пелагея Ивановна. – Будет тебе!
– Тоже мне, старец! – кипел тот. – О чем можно так долго разговаривать с замужней дамой?
– Да все в порядке. – Пелагея отвернулась от мужа и снова посмотрела в сторону Серафимовой кельи.
Сергей Васильевич стиснул зубы от злости. Ему вдруг почудилось, что это конец. Конец их семейному счастью.
Он сидел во дворе на лавке и курил, пытаясь погасить в себе досаду. Но, напротив, табачный дым еще сильнее разъедал его душу, и с каждой затяжкой душа чернела и исполнялась горечью.
«Вы не думайте, Сергей Васильевич, что я со зла… Я, право, из лучших побуждений… Может, вы как-нибудь посодействуете… – звучал в его ушах участливый голосок Матроны Павловны. Эта сорокалетняя купчиха славилась в городе не чем-нибудь, а своим языком. Купчиха перешла на шепот: – Дело в том, что сегодня ваша уважаемая супруга, Пелагея Ивановна, снова разгуливала по городу в таком виде… Как бы помягче сказать: платье-то на ней было праздничное, на плечах шаль, а вот на голове… Сергей Васильевич, с какой-то грязной тряпкой на голове гуляла-то она. И так важно прохаживалась по центральным улицам, будто на ней не тряпье, а шелковый платок. А на днях она так и к службе пришла в храм Божий. Нет, нет, я ничего не хочу сказать, да только негоже это, Сергей Васильевич. Я бы на вашем месте последила бы за женою. Толки ходят, сдружилась она с еще одной дурой Арзамасской – Прасковьей. Та, поди, ее дурости и учит всякой. Да и соседка ваша видала, как Пелагея Ивановна-то по ночам не спит, стоит на коленях в галерее вашей стеклянной. А чего она стоит-то? Вы, Сергей Васильевич, ведь муж ее, зачем вы ее отпускаете, она же так на холоде-то да без сна совсем сбрендит. А ведь у нее ребеночек под сердцем – вон, живот уже не скроешь».